Дочь Рейха полностью

Следующий ящик. Запас промокательной бумаги, писчей бумаги и конвертов. Нижний ящик пуст. Со вздохом я поднимаю глаза. На стене напротив висят в рамочках папины похвальные грамоты. Его членский билет нацистской партии – № 3245. И надо всем этим – большой портрет Гитлера. Мы смотрим друг на друга – глаза в глаза.

Когда-то я любила тебя.

Его черные глаза пронизывают меня насквозь. Голос гремит у меня в мозгу, гудит как колокол. Ты совершила чудовищное злодеяние. И ты за него заплатишь. Твое наказание будет страшным…

Хватит, ХВАТИТ! Ладонями я закрываю уши и крепко зажмуриваюсь.

Сажусь в папино большое кресло, снова открываю глаза и сосредоточиваюсь на бумагах, лежащих на этажерке. Два верхних листа – внутренние распоряжения для служащих газеты о рабочих часах и кодексе поведения журналиста. Под ними счет за ремонт автомобиля. Деловые письма и еще счета, вперемешку.

Я перехожу ко второй полочке этажерки. И тут же обнаруживаю письмо, адресованное «Всем региональным и городским подразделениям СС: СРОЧНО. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Письмо датировано сегодняшним числом, 9 ноября 1938 года, подписано герром Фишером, главой подразделения гестапо города Лейпцига. Я читаю.

Операции против евреев, в особенности против их синагог, начнутся очень скоро. Все должно пройти беспрепятственно. Необходимо произвести подготовку к аресту от 20 000 до 30 000 евреев по всей Германии. Брать следует прежде всего богатых евреев. К тем, у кого в ходе операции будет обнаружено оружие, незамедлительно принять самые суровые меры. Дальнейшие распоряжения поступят этой ночью. К исполнению указанных операций могут привлекаться силы СС. В ходе событий необходимо арестовать столько богатых евреев из всех городских районов, сколько возможно поместить в тюрьмы. Первые аресты следует ограничить здоровыми мужчинами. Сразу по завершении операции следует связаться с администрацией ближайших концентрационных лагерей.

Комната вертится вокруг меня, словно карусель. Что означает этот приказ? Дрожащими руками я возвращаю бумагу на место.

От двадцати до тридцати тысяч! Да ведь это целая армия! Может быть, армия евреев готовит нападение на Лейпциг? Нет, вряд ли, слова какие-то странные. Я снова беру приказ в руки и повторно пробегаю его глазами. Операции… против их синагог… Брать следует прежде всего богатых евреев… у кого в ходе операции будет обнаружено оружие, незамедлительно принять самые суровые меры…

Бред какой-то! Мозг отказывается осознавать прочитанное. Операции против синагог? Нет, так не готовятся отражать натиск врага. Я опять задумываюсь о том, что же такое концентрационные лагеря. Представление о них у меня довольно смутное: мне рисуются то мрачные каменные мешки вроде средневековых тюрем, то какие-то узкие клетушки вроде римских галер, где прикованных к веслам рабов порют кнутами, если те гребут недостаточно усердно. Однако любые слухи об ужасных условиях содержания в этих лагерях отметаются на официальном уровне как враждебная пропаганда. Совсем недавно по радио говорили, что Германия лишь позаимствовала модель содержания пленных у британцев, которые запирали в концлагеря мирное население захваченных территорий, прежде всего детей и женщин. А в наших лагерях содержатся только мужчины. Что из всего этого правда?

Надо бежать к Эрне, а от нее – к Вальтеру. Я уже кладу листок с приказом на этажерку, когда дверь кабинета распахивается.

– Франц? – слышу я заспанный мамин голос. – О! Герта?

– Мама! – Я быстро кладу письмо и вскакиваю.

– Что ты здесь делаешь? Я увидела свет под дверью…

Мысли мечутся.

– Я искала… бабушкин адрес. Хочу ей написать. Я так редко делаю это в последнее время.

– Думаешь обмануть меня этим? – отвечает мама, вполне проснувшись. – Ты могла бы попросить ее адрес у меня. Что ты вынюхиваешь в отцовском кабинете?

– Ладно-ладно. Прости. Я хотела узнать, что скоро будет. Ты говорила, затевается что-то большое. Вот я и хотела выяснить. Конечно, я не должна была сюда приходить. Пожалуйста, не говори папе.

Мама делает шаг в комнату: