– Вот и хорошо, Хетти, да, очень хорошо. – (Его ботинок опять стук-стук-стукает по полу, голова опускается и поднимается ему в такт.) – Я так от всего этого измучился. Не мог вынести мысли, что… Сначала я думал донести на него анонимно. Хотел написать в газету и рассказать обо всем, что видел. Но тогда он просто стал бы все отрицать. – Томас подается ко мне. – Он бы лгал. Делал все, что угодно, лишь бы отвертеться. Даже выдал бы тебя. Так рисковать я не мог.
Несколько мгновений мы смотрим через стол друг на друга. Зрачки Томаса в окружении светло-коричневой радужки расширены, а стекла очков делают их еще больше, как всегда. В горле встает ком, я с трудом сглатываю. Что мне на это отвечать?
– Спасибо, – наконец выдавливаю я.
Я подношу к губам чашку, надеясь, что Томас не заметит, как дрожат у меня руки. Новая беда свалилась на меня невесть откуда.
– Ладно, давай сменим тему. – Выражение лица Томаса меняется. – Хетти, я тут хотел тебе сказать, – оживляется он, – я записался в армию. Как только мой ученический срок на фабрике закончится, пойду служить, ведь в войсках нужны подготовленные механики. Много механиков. Так что я буду обеспечен работой на всю жизнь. Что ты на это скажешь, а, Хетти?
– Думаю, это очень хорошо. Просто отлично. – И я улыбаюсь ему поверх кофейной чашки.
Снег сошел, а ночью на Лейпциг опустился туман. Утром, отправляясь в школу, я выхожу из дому и погружаюсь в глубокую влажную пелену. Утренние звуки приглушены. Машины едут с зажженными фарами, но их свет виден не дальше нескольких шагов. Лошади цокают копытами по мостовой: звук надолго опережает призрачные темные силуэты, постепенно проступающие сквозь белесую мглу.
У меня тут же разыгрывается воображение. Вздрогнув, я оборачиваюсь на шум сзади, но никого не вижу: вампиры и убийцы, если они и правда бродят вокруг, надежно укрыты туманом. Подняв воротник пальто, сунув руки в карманы, я торопливо пересекаю Кирхплац и выхожу на Голизерштрассе. Трамвай, дребезжа, проезжает мимо и громко скрипит на повороте, заглушая все прочие звуки, так что когда кто-то вдруг делает ко мне шаг из подворотни, я визжу от страха.
– Ради бога, тише! – шепчет незнакомец в длинном пальто; широкий шарф прикрывает нижнюю часть его лица, шляпа надвинута на брови. – Это я!
Вальтер хватает меня под руку и решительно ведет за собой. Трамвай отъезжает от остановки. Вышедшие из него люди расходятся, кутаясь в воротники пальто и глядя себе под ноги. Перед самой Нордплац Вальтер тянет меня на ту сторону улицы, и мы сворачиваем на Прендельштрассе.
– Куда мы идем? Через десять минут мне надо быть в школе!
Но Вальтер упорно тянет меня в другом направлении.
– В школу сегодня не пойдешь, – уверенно говорит он. – Этот день ты проведешь в зоопарке со мной.
– Но это же смешно! А что, если из школы позвонят моим родителям? Ты же знаешь, нам нельзя видеться! Что-нибудь случилось?
Я смотрю на него, но вижу лишь полоску бледно-розовой щеки между черным шарфом и серой фетровой шляпой.
– Ш-ш-ш. Все в свое время. – Он поворачивается ко мне, и я наконец вижу искристую синеву его глаз и тут же ощущаю странную пустоту в животе.
– Если я не приду сегодня в школу, там могут что-нибудь заподозрить. Я ведь не из тех старшеклассниц, которые почти перестали ходить на уроки. Если не явится другая, никто и внимания не обратит, если я – это будет странно. И опасно, Вальтер.
Он берет меня за руку и ведет назад, туда, где мы только что переходили дорогу. Там телефонная будка.
– Заходи. Позвони в школу. Притворись, что это не ты, а твоя мама, и скажи: Герта плохо себя чувствует. В школу не придет.
– Я не смогу!
– Сможешь.
Он смотрит на меня, и я вдруг протягиваю руку к двери будки, открываю ее, вхожу. Вальтер дает мне мелочь.
С пересохшим от волнения ртом я снимаю трубку, вставляю монеты в щель и прошу телефонистку соединить меня с гимназией.
За стеклянной дверью Вальтер, сунув руки в карманы, улыбается и ободряюще кивает мне головой.
В трубке раздаются сигналы, потом щелчок, строгий женский голос произносит:
– Доброе утро, – и умолкает, ожидая моего ответа.
Я стою, уставившись в грязный пол.
– Доброе утро, – наконец говорю я неестественно низким голосом, старательно копируя ударения, которые мама ставит в конце некоторых слов. Надеюсь, на линии есть помехи. – Я звоню сказать, что моя дочь, Герта Хайнрих, плохо чувствует себя сегодня. У нее температура, и на занятия она не придет.
– Спасибо, что сообщили, фрау Хайнрих, – слышу я в трубке. – Надеемся, что она скоро поправится.
– Да, спасибо. До свидания.
Раздается щелчок: женщина на том конце положила трубку. Я тоже кладу, обомлев от собственной наглости.
– Получилось!
Хохоча, я повисаю у Вальтера на шее. Мы целое утро проведем вместе, и никто ничего не узнает. У решетки зоопарка, спрятавшись за какими-то кус та ми, мы долго, самозабвенно целуемся.
