Его руки порхают от ведра к ведру, выдергивая из них цветы. Бледные шарики гипсофилы, кремовые розы, серебристые прутики ивы, бледные лилии с нежно-розовыми сердцевинами. Обернув букет коричневой бумагой, он протягивает его маме.
– Да, – соглашается она, – это именно то, что нужно.
Все так же рука об руку мы приходим на кладбище, где мама кладет букет на могилу Карла.
– Вот так, – говорит она, глядя на бледные цветы на черной земле.
Какая жалость, что им придется умереть здесь!
Сидя на скамье под большой елью, мы смотрим на могилы и церковь за ними. Время от времени оттуда доносятся мощные органные аккорды, но чаще слышны лишь вздохи ветра в кронах деревьев.
– Я тоже скучаю по Карлу.
Мама берет мою руку, крепко сжимает и всхлипывает. Я чувствую, что она дрожит всем телом.
– Мама, – начинаю я, когда она, наплакавшись, утихает, – в БДМ сегодня благотворительный вечер.
Она смотрит на меня, как сквозь туман:
– Да-да, ты иди, конечно. А я еще посижу.
– Тебе не нужна помощь?
– Нет. Все будет хорошо. Иди. Увидимся за ужином. – Мама улыбается мне вымученной улыбкой, отворачивается и застывает. Ее взгляд устремлен на могилу Карла.
Я тихо ухожу.
За воротами кладбища я ускоряю шаг и сворачиваю в сторону реки и леса. От волнения у меня перехватывает дыхание. Как он? Придет ли, как обещал? Ноги дрожат, словно желейные, но я заставляю их двигаться как можно быстрее. А вдруг там ловушка и я в нее попадусь? Мне тут же представляется лес, где за каждым кустом сидит по гестаповцу, и все они поджидают меня, чтобы арестовать за мою грязную, оскверненную кровь. Тротуар вдруг уходит у меня из-под ног и возвращается так внезапно, что мне приходится ухватиться за ограду, чтобы не упасть.
Какая-то женщина, проходя мимо, бросает на меня подозрительный взгляд. Я отпускаю ограду и продолжаю путь, но медленнее – меня покачивает. Почему она так посмотрела? Неужели догадалась, что я была с евреем? И не один раз, а целых три ночи подряд. Я оглядываюсь, но незнакомка, уже не глядя на меня, торопливо идет прочь, наклонив голову против ветра.
В моем кармане записка, которую он оставил мне в кафе у Лены, когда неделю назад ушел из дома на дереве. Я стискиваю ее так крепко, словно от нее зависит моя жизнь.
Он уже там, ждет. Я вижу среди деревьев его широкополую, низко надвинутую шляпу, когда выхожу из-за поворота реки там, где мы еще недавно сидели на берегу, радуясь летнему солнышку. Как будто в другой жизни!
– Слава богу, ты пришла! – Он делает шаг мне навстречу.
– И ты. Я так боялась, что тебя арестуют, как только ты вернешься домой.
– Пока не арестовали. И я делаю все, чтобы так было и дальше.
Он берет меня за руку и ведет в лес. Идти тяжело – мешает густой подлесок. Вальтер то и дело притаптывает к земле колючки и придерживает ветки, чтобы они не хлестнули меня по лицу.
Моросит, но это даже хорошо: меньше любопытных вокруг.
На небольшой прогалине мы останавливаемся. Наконец я могу взглянуть прямо в бледное, усталое лицо Вальтера.
– Пожалуйста, скажи, что с твоим отцом и дядей?
– Гестаповцы продержали их два дня и отпустили.
– Но это же замечательно!
Вальтер качает головой:
– Конечно хорошо, что они оба дома. Но какой ценой! Хетти, их избивали и допрашивали двое суток подряд, морили голодом, не давали спать. Их просто сломали. Под конец они так ослабели, что подписали бумаги о передаче магазина и склада в пользу Национал-социалистической партии в обмен на освобождение. А еще им насчитали громадный штраф со сроком выплаты до конца года.
– О боже, нет! Какой ужас! – Отвратительно. Мне вдруг становится очень стыдно. Подумать только, ведь я – часть всего этого. – Но за что?
