– Твой долг в том, чтобы выйти замуж и родить столько детей, сколько ты сможешь, ради фюрера и будущего нашей нации. Больше от тебя никто ничего не требует. Твой брат выполнил свой долг. Он был готов пожертвовать жизнью ради Рейха. А чем в это время была занята ты? Скакала, точно коза, искала развлечений и удовольствий да вынашивала дикие планы… о путешествиях, университетах, работе и других смехотворных глупостях. – Его кулак с грохотом опускается на стол, и мы с мамой подпрыгиваем. – Твоя мать больше не может контролировать тебя, – продолжает он. – Я не виню тебя, Елена, особенно после того, что случилось, однако неправильно, чтобы девушка в возрасте Герты имела столько свободы. Вечно ее нет дома, вечно она неизвестно с кем, делает неизвестно что, а брата, который мог бы за ней приглядеть, больше нет.
Я в бешенстве ищу глазами Ингрид, готовая испепелить ее взглядом, но той уже нет в комнате. В висках у меня стучит. Какое они имеют право держать меня дома! Господи, ну почему я не могу рассказать о папиных делишках!
– Франц, извини, но ей не следует…
Ингрид возвращается, чтобы убрать десерт.
– Кофе? – спрашивает она так бодро, словно только что злорадствовала, подслушивая под дверью.
– Да, Ингрид. Пожалуйста, в гостиной.
Горничная снова выходит, беззаботно оставив распахнутой дверь.
Папа промокает салфеткой рот.
– Твоя кузина Эва только что окончила очень хорошую школу в Галле. Но ты можешь поехать в Дрезден или в Берлин.
Школа для домохозяек!
– Папа, позволь мне, пожалуйста, сдать экзамены на аттестат зрелости. – Я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал. – Я хорошо учусь, наверняка у меня будут только отличные оценки.
– Аттестат зрелости – чепуха, особенно для девушки. Пустая трата времени. И потом, если уж тебе так хочется работать, в школе домохозяек можно получить диплом учительницы. Против этого мы с твоей матерью возражать не станем.
И он накрывает ладонью ее руку: болезненно-бледная, она безжизненно лежит на столе. Папа улыбается – сначала маме, потом мне. Гнева как не бывало. На лице написано: я терпелив, я добр, но женскими истериками и слезами меня не пронять.
Я перевожу взгляд с отца на маму. Но она вся в себе, а я одна. Ах, был бы здесь Карл, он бы нашел, что сказать. Он бы наверняка придумал, как их уломать.
И я откидываюсь на спинку стула. Что толку возражать. Мама и папа все равно не станут слушать. Они уже говорят о чем-то другом. Воздух в комнате тяжелый, точно свинец. Давит, не дает дышать. Больше, чем когда-либо, этот дом с его толстыми, непроницаемыми стенами кажется мне похожим на тюрьму.
Не пойду я в школу для домохозяек, папа. Не пойду, и все.
Вернувшись к себе, я открываю гардероб, сдвигаю стопку белья и поднимаю кусок отставшей фанерки на его дне. Опускаю руку в проем – пусто. Но вот мои пальцы нащупывают обложку.
Я представляю, как будет гореть дневник, как почернеют и скукожатся его страницы и обложка… Рассыплется она или нет? Или утром Ингрид найдет в остывшей золе камина ее остатки?
Ласково, точно любимого пса, я глажу узорчатую обложку. Когда-нибудь я стану старой, и все, что у меня останется, – это мои воспоминания. А что, если не станет и их? Что, если память изменит мне?
Тщательно завернув дневник в наволочку, я кладу сверток на место и закрываю фанеркой. Если Ингрид не нашла его до сих пор, то вряд ли успеет до отъезда Вальтера. Об этом я позабочусь.
Консьержка звонит в квартиру Эрны. Я жду подругу у дома. На улице промозгло. Пахнет дымом из труб и прелой листвой.
– Как я рада тебя видеть! – Эрна с улыбкой выпархивает из дверей, ее рыжая голова даже в пасмурный день похожа на яркий огонек.
– Мне нужна твоя помощь, – говорю я, едва она успевает подойти ко мне. Тороплюсь, боюсь растерять решимость.
Эрна берет меня под руку, и мы идем в школу.
– Ну, давай выкладывай, – весело говорит она.
– Предупреждаю, ты будешь шокирована. И возможно, сразу меня возненавидишь.
– О, уже интересно. Жду не дождусь, когда услышу все до конца…
– Я серьезно, Эрна. Правда. Об этом нельзя никому рассказывать. Понимаешь?
– Ладно-ладно! К чему такая серьезность? Я никому не расскажу, обещаю.
– Обещаешь?
– Да, конечно обещаю! Выкладывай уже, Хетти, что там у тебя?
Я делаю глубокий вдох:
– Я… кое в кого… влюбилась. Серьезно, по-настоящему.
Выдох. Тонкой струйкой пара мое дыхание примешивается к холодному воздуху и растворяется в нем.
– Ого! Здорово! – Эрна улыбается, потом хмурится. – Правда, немного неожиданно, после Карла, и все такое. – Ей, видимо, становится неловко, потому что она поспешно добавляет: – Я не хочу сказать, что это плохо. Наоборот, любовь поможет тебе развеяться, забыть…
– Это случилось не сейчас. Прошло уже больше года.
