И погладила по плечу — совсем не так, как бывало раньше. Словно в жесте этом чувств никаких не осталось. А Гроза все поверить не могла, что Беляна, столько преодолев, отстаивая свою волю и против Владивоя, против рода своего выступив, вдруг сломалась, будто иссохшая ветка в крепком кулаке. Из жерновов отцовской власти попала совсем в другие — Люборовой. Да только если князь, несмотря ни на что, добра ей желал, то княжич — себе лишь.
И не нужно было, оказывается, звать Беляну. Ничего от той, кого Гроза знала, не осталось в ней. И не было надежды на то, что поможет, иначе уже помогла бы, верно. А не скрывалась от подруги, оправдываясь велением жениха, запретом видеться. Понять надо было давно.
Теперь верила Гроза только в Рарога, в волю Макоши, что еще, может, окажется не так строга. Да в себя еще верить оставалось, что преодолеется все и решение придет, как быть, если сокол огненный все ж до нее дотянуться не сможет.
Дорога до того места, где нужно было искать Люборов ларь, на удивление, ладилась. Самым коротким путем удалось проскочить до Волани, думая даже, что так можно впопыхах и на русинов налететь — теперь не вдруг поймешь, где их встретить доведется. Да тихо прошли и не задержались нигде на лишние дни.
Скоро должны были уж достичь той части русла, где случилась стычка памятная с русинами. И как ни много их пережить довелось за несколько лет, что был Рарог в ватаге — сначала одним из множества, а там и старшим — а эта запомнилась больше других. Потому что после нее он встретил Грозу. И как зажглось тогда все пламенем ее, так и не утихало ни на миг, кажется.
Нынче на ночевку встали на месте знакомом. Подле святилища Велеса, с которым тоже оказалось связано теперь достаточно воспоминаний. И Рарог привычно отнес требы к изваянию, не зная даже, какой подмоги у него теперь спросить. Как бы силен ни был Скотий бог, как бы много ни ведал, а поднять со дна треклятый ларь он не мог помочь. Рарог постоял перед ним, неподвижно глядя на требы, оставленные у подножия его, а после посмотрел на огонь, который разжег перед тем — и до того он показался живым и нарочито ярким в этом словно бы присыпанном пылью месте, что аж глаза слепило. И все думалось, слышит ли Велес хоть иногда того, кто должен был стать его жрецом и не стал? И сбудется ли еще такое когда-то — неизвестно.
И первый раз пусто было в душе, словно выскребли все оттуда грубо обструганной деревянной ложкой до самого дна, оставив саднящие занозы. Нечего ему было сказать Велесу. И с каждым годом этих слов становилось всего меньше.
Потому Рарог пошел прочь, не глядя под ноги, хоть вокруг уже сгущались сумерки, а тени в траве стали и вовсе черными. И тянуло в груди тяжким чувством, словно он уже слишком долго шел в гору, а та никак не хотела заканчиваться хоть какой-то вершиной, с которой можно было бы обозреть грядущее. Незаметно он вышел вовсе не к стану, что едва слышно шумел в стороне и светился разожженными кострами — ярким заревом даже на фоне горящего в неугасимом летнем закате неба.
Раздвинув ветви молодых берез, Рарог ступил на тот берег, где однажды увидел Грозу: и кажется, нагая она была, а все, что можно было бы разглядеть лучше, запомнить до мелочей, смылось щелоком страха за нее. Что вот так пойдет и утопится вдруг: он тогда слишком мало знал девчонку, чтобы догадаться о том, что в ее душе творится. А сейчас почти не удивился, когда увидел недалеко от воды рыжеволосую женщину. Конечно, это была не воеводова дочь: откуда бы ей тут взяться — но вечно молодая незнакомка, что ждала его, была очень на нее похожа. Рарог даже шага не придержал, неспешно приближаясь к виле. И любопытно было ее рассмотреть и тем чуть лучше узнать Грозу, ведь она — часть той, что ее родила.
— Не боишься, — усмехнулась женщина холодно, пытливо рассматривая его в ответ.
Отбросила мягкие волны волос за спину, изгибая тонкий стан.
— Чай рубаху воровать не собираюсь у тебя, — он остановился близко, да не совсем. — Гневить тоже не стану, а значит, ты не опасна для меня.
— А может, потому что Чернобогом отмеченный и ни духи тебе, ни нечисть никакая не страшны?
— Может, и поэтому.
Вила рассмеялась беззвучно, и вокруг нее качнулась, изгибаясь, высокая трава.
— И правильно, — на удивление доброжелательно согласилась женщина. — Потому что помочь тебе хочу. Грозу освободить.
И словно ослабилось напряжение в груди. Признаться, Рарог думал уже о том, что умения самой Грозы видеть сквозь водную гладь были бы полезны. Да вот ее-то как раз рядом и не было — совсем даже наоборот. Благо оказалось, что мать у нее — не совсем уж холодная кровь, не безжалостный дух, порождение силы Матери Земли и Отца Небо. Смыслит что-то и за дитя свое переживает, кем бы ни была.
— Как же ты помочь сумеешь? Воды раздвинешь? — не удержался Рарог от легкой насмешки.
Уж больше добрая воля вилы помогла бы Грозе в том, чтобы та не тревожилась о силах своих, которые сдержать не сумеет в любой миг.
