– Ну, разумеется, о Вив и об аборте. Я думаю, при таких обстоятельствах этого нельзя было делать. Я имею в виду, если, предположим, ты бы не вернулся? Я понимаю, что для нее это было трудно, но по крайней мере у нее бы хоть что-то от тебя осталось. – Она оборвала себя, увидев ужас в застывшем лице Ники. – Ты не знал?
– Катрин! – простонала София.
– Чего не знал? – коротко спросил Ники. – Чего я не знал? Думаю, тебе лучше объясниться.
– О Ники… я… – залепетала Катрин.
– Продолжай. По-моему, ты сказала «аборт».
– Ну да… это случилось после того, как ты уехал, прямо в начале войны… по крайней мере, так говорил Поль…
– Поль тебе сказал об этом? – спросил Ники. – Ты говоришь мне, что Вив делала аборт, а он знал об этом? Он знал о моем ребенке, а я нет… это же был мой ребенок, ведь так?
– Думаю, да, – жалобно сказала Катрин. – Честно, я думала, ты знаешь, Ники. Поль говорил, что она должна была тебе сказать. Я бы ни за что не сказала тебе об этом, если бы думала, что ты…
– Но ты никогда не думаешь, ведь так? – сердито вмешалась София. – Как ты можешь быть такой глупой, Катрин?
– Скрывать и молчать. – Голос Ники прозвучал тихо и горько. – Я так понимаю, что ты тоже об этом знала, София?
– Ну… да. Поль что-то упоминал об этом, когда Вив уехала, но подробностей мы не знали.
– Понятно. Чудесно, правда? Похоже, все знали, кроме меня, – а ведь это был мой ребенок! Чего еще я не знаю? И почему она сказала Полю? Может, между ними уже тогда что-то было? Она все эти годы дурачила меня?
– Ники, ну пожалуйста – никто не дурачил тебя, – расстроенно сказала София. – И уж конечно, не Поль.
– Тогда почему он не сказал мне все, что знал? И вообще, как он об этом узнал?
– Очевидно, она сказала ему, – предположила София. – Думаю, он не сказал тебе, потому что считал, что это неуместно. Надо было ожидать от Вив, что она сама расскажет. В конце концов, ты жил у нее в доме. Я не понимаю, почему она сказала не тебе, а Полю.
– Ясно. Она чувствовала, что ей ближе Поль, чем я, – с горечью сказал Ники. – Каким проклятым дураком я был!
Воцарилась напряженная тишина, потом Катрин выпалила:
– Мне надо идти. Через десять минут мне надо быть у дантиста. – Она вспыхнула, засуетилась и была готова расплакаться…
София кивнула:
– Да уж, иди, Катрин. А Робин…
– В коляске, на улице. Мне, право, жаль, Ники… Ники ничего не сказал. София проводила Катрин к двери и посмотрела на Робина, спавшего без задних ног. Луи же деловито опрокинул ящик комода и играл с клочками бумаги и резиновыми ленточками, которые там нашел. София не стала мешать ему.
– Не знаю, что сказать, Ники. Катрин… О, она такая сплетница! Когда-нибудь она поймет…
– Не вини ее. Она всего лишь сказала правду. И в большей степени, чем все остальные. – Он посмотрел на нее, лицо его было холодным, суровым. – Предлагаю тебе тоже уйти, София. Я уверен, у тебя куча дел.
– Но я не могу оставить тебя в таком состоянии…
– Почему? Я вполне способен справиться здесь, в конторе. Боже правый, мне надо чем-то отвлечься!
– Но…
– Ну, иди же, София, оставь меня в покое! Ты не видишь, что мне просто хочется побыть одному?
– Пойдем, Луи, – тихо сказала София, думая, что сейчас это, видимо, лучшее, что можно сделать. Но в дверях она оглянулась и посмотрела па него. Ники, сгорбившись, сидел в кресле, не глядя ни на нее, ни на кого другого, и сердце Софии сжалось от боли и ярости.
Будь проклята Катрин и ее распущенный язык! Будь проклята война за то, что она сделала с ее любимым братом! И больше всех – будет проклята Вив Моран! Если она вообще когда-нибудь любила его, как она смогла так ранить его?
После того как они ушли, Ники опять запер двери конторы. Он долго сидел, уставившись в никуда и думая о том, что сказали ему сестры. Вив носила его ребенка и избавилась от него. Единственный ребенок, кому бы он мог быть отцом. Единственная женщина, которую он любил. Боль нараставшей волной окатывала его, уничтожала. Он выносил ее, сколько мог, но потом в сознание его начала проникать мгла. С самого Дюнкерка он жил в настоящем, весьма далеком от совершенства, у него не было надежд на будущее, а теперь единственное, что у него оставалось – воспоминания о прошлом, – оказались поруганными, у него их жестоко отобрали. Тьма все сгущалась, она застыла в какой-то странной неподвижности. Ники подкатил кресло к шкафу с документами и достал спрятанную там бутылку виски. Его обезболивающие таблетки лежали в верхнем ящике стола, он вытащил пузырек и высыпал содержимое на бумагу. Целый пузырек и еще… то, что он сохранил на случай, если наступит такой день, когда он не сможет больше жить… Ники подкатил к окну и опустил ставни. Потом палил полную рюмку виски, положил в рот таблетки и проглотил их.
