В следующую минуту в полоске света, которая просачивалась из-под двери, фигура материализовалась в пошатывающегося изможденного бородатого мужчину. Он держался за стену, чтобы не упасть. Шарль как раз вовремя сделал шаг ему навстречу: ноги мужчины, казалось, больше ни секунды не могли удерживать его. Шарль обхватил его, и человек почти ввалился на кухню.
– Боже мой! – шепнула Лола. – Это один из пленных!
Было похоже, что весь Джерси наполнен военнопленными. Их сейчас здесь были тысячи – поляки и чехи, евреи из Эльзаса и русские, а также испанцы, прибывшие первыми. Тем августовским днем София смотрела на них во все глаза, потому что никогда не видела никого, похожего на них, они все сливались у нее перед глазами в единую массу, маршировавшую на принудительные работы. Их заставляли возводить береговые укрепления, строить железнодорожные пути, которые было почти видно из окон коттеджа Картре, прокладывали туннели в горах, чтобы строить бункеры и подземный госпиталь. Но София все равно не могла привыкнуть ко всему этому ужасу, выработать в себе иммунитет к их тяжелому положению. Когда бы она ни видела их, бесчеловечное к ним отношение, ее наполняла бессильная ярость. Конвойные были совершенно равнодушны к пленным, они напевали, проходя по улицам, устраивали себе развлечения, пытались завоевать расположение островитян.
Но было так мало людей, кто мог бы помочь пленным. Иногда, когда София видела их, выстраивавшихся в очередь к полевой кухне за своим дневным пайком – жидкой похлебкой, – она брала с собой несколько ломтей хлеба и бросала неподалеку от них, но они, хотя и страдали от голода, слишком боялись своих охранников, чтобы подобрать хлеб. Все они вызывали жалость, но среди них некоторые просто надрывали нежное сердце Софии – похожий на скелет паренек, ненамного старше Катрин, с ужасным сухим чахоточным кашлем, еще один – безостановочно, конвульсивно дрожащий.
Иные из них исчезали, и на другой день их нельзя было увидеть в процессии. София пыталась убедить себя, что их перевели в другое место, но в душе она знала, что это не так; они мертвы, похоронены в братской могиле без всяких почестей, без памятников или хотя бы знаков, где они лежат, не оплаканные никем, кроме как их товарищами по несчастью, которые сами были настолько измождены и больны, что у них уже не оставалось сил на эмоции.
Случалось, что какой-нибудь из пленных убегал и находил приют на фермах или в отдаленных домах, но наказанием за помощь их была немедленная депортация. София как-то спросила Лолу, что она будет делать, если к ним придет военнопленный и попросит о помощи. Лола резко ответила, что жалость – это хорошо, но безопасность семьи должна быть на первом месте. Но сейчас, однако, столкнувшись с такой ситуацией, она ни минуты не колебалась:
– Скорее, Шарль, тащи его сюда и закрой дверь!
София отпрянула, когда человек, все еще поддерживаемый отцом, чуть не столкнулся с ней. Одежда его выглядела ветошью, рваньем, глаза от голода запали, стали огромными, над всклокоченной бородой заострялись треугольные скулы, обтянутые голубоватой кожей.
Шарль усадил его на стул, и он плюхнулся туда, вконец ослабленный. Потом, когда он что-то хрипло и едва внятно пробормотал, Лола прижала руки к губам.
– О Боже, он русский! Шарль, дай ему, ради Бога, немного бренди!
Много раз Картре хотелось утопить свою печаль в бренди, что они выкопали в саду «Ла Мэзон Бланш» и перевезли сюда, спрятав в игрушечную коляску Катрин. Но бутылки казались им слишком драгоценными, чтобы откупорить их просто так. Они были как страховка от того, чтобы дела не стали еще хуже – поэтому, считалось, что их надо открыть только в случае крайней необходимости. И вот сейчас она пришла, эта необходимость. Шарль пошел к кухонному шкафу, вытащил большой полуторалитровый фарфоровый кувшин, висевший на одном из крючков, и вытащил бутылку. Этикетка давно пропала, но когда Шарль открыл бутылку, повеяло запахом бренди – сильным, почти выворачивающим желудок. Он налил немного в стакан и поднес к губам мужчины, но тот пребывал в легком забытьи и не мог пить. Когда Шарль наклонил стакан, бренди заструился по густой бороде мужчины. Однако через несколько минут алкоголь начал оживлять его, он слегка вздрогнул, глотнул и что-то пробормотал по-русски.
Лола села перед ним на корточки и заговорила на своем родном языке, хотя за столько лет общения на английском русский показался ей каким-то странным, неудобным. Потом она поднялась и устремилась к кладовке.
– Надо найти ему что-нибудь – он умирает с голоду.
В глиняном горшке лежали остатки хлеба, предназначенного для завтрака; Лола отрезала кусочек и намазала его тонким слоем драгоценного масла, который заработала София уроками музыки. Пленный ел с жадностью.
– У нас есть еще что-нибудь, что можно ему дать? – спросила София. – Может, обед Поля?
