– Ты все сделал хорошо, Поль. Ты не виноват… – Она перестала плакать и печально смотрела на него.
– Не пытайся представить, что все было хорошо, Вив. Не жалей меня. Я понимаю, что по сравнению с ним я, наверное, показался тебе неумелым…
– По крайней мере, ты не сделал меня беременной, – сказала она. – Во всяком случае, надеюсь на это.
В какой-то миг до него дошел смысл ее слов, прорвав туман жалости и презрения к самому себе. Он с открытым ртом уставился на нее, а она вдруг хрипло и коротко рассмеялась:
– О дорогой. Я не это хотела сказать. Ну что же, теперь джинн выпущен из кувшина, не так ли?
– Ты была беременна от… Ники? – Он запинался на каждом слове. Казалось, смысл сказанного ускользал от него. – Но когда? Как?
– Думаю, «как» – вполне очевидно, – возродилась к жизни прежняя насмешливая Вив. – А что касается «когда» – то как раз перед его отъездом.
– А он знал?
Она покачала головой:
– Нет, говорю же тебе. Это было как раз накануне его отъезда.
– Ну и что же случилось? Если ты была… что случилось с младенцем?
– Я сделала аборт. О, не смотри на меня так, Поль. У меня ведь по правде не было выбора. Я не горжусь своим поступком, но сейчас уже ничего не сделаешь.
– Но я думал, что аборты – незаконны.
– Так оно и есть. Но деньги могут купить почти все, сам знаешь. Это назвали не абортом, а аппендицитом, перитонитом или чем-то там еще. Послушай, я на самом деле не хочу об этом говорить. Мне не надо было говорить тебе. По-моему, это неправильно, раз об этом не знает Ники.
Поль сильно стукнул кулаком по полу.
– Ники, Ники, Ники! Ники здесь нет – здесь я!
– Знаю. И я же сказала: «Прости». – Она вдруг резко встала. – Слушай. Мне надо посмотреть, что там с тушеным мясом. И я включу бойлер, чтобы мы смогли искупаться.
Она вышла на кухню. Поль потрясенно закончил одеваться. Ему казалось, будто его прибили десятитонным молотом. Он возлагал такие надежды на этот уик-энд, а все обернулось так ужасно. И не только на личном уровне. Были низринуты сразу две иконы – его брат-герой, которого он боготворил, уехал, оставив подружку беременной, и его богиня, которая сделала аборт Поль почувствовал боль в желудке. Он не знал, как ему теперь находиться здесь. У него промелькнуло в голове, что ему, наверное, лучше бы пойти домой. Комендантский час уже наступил, но не было ничего страшного в том, если он пробежит несколько кварталов и прочистит свежим воздухом легкие, а потом закроется у себя в чердачной комнатке, где по крайней мере можно остаться наедине со своими мыслями. Но он знал, что ему придется отвечать на вопросы. Шарль и Лола будут вправе проявить подозрительность, если он вдруг появится в дверях.
Впоследствии Поль всем сердцем желал, чтобы в ту ночь послушался своего инстинкта и вернулся домой. Он не спас бы Лолу и Шарля, но по крайней мере был бы там. Вместо этого он остался с Вив, несмотря на то, что атмосфера между ними создалась весьма напряженная. Они выкупались, один за другим, в большой металлической ванне, потом поели, сколько смогли, неаппетитного тушеного мяса с овощами и потом уснули, каждый в своей кровати, даже не поцеловав друг друга на ночь. На следующее утро Поль пошел домой; случившееся все еще тяжелым бременем угнетало его, а дома он обнаружил, что родители арестованы. Чувство вины сломило его, просто перевернуло, затопило. Он проклинал себя за обман, за все.
В тот день, когда Шарль и Лола были приговорены к депортации в концентрационный лагерь в Германии, Поль уговорил полную бутылку бренди – ту, из которой едва пригубил русский военнопленный, но это ему не помогло, хотя на некоторое время дало блаженное забытье. Когда он отошел от похмелья, то снова выпил целую бутылку виски. А когда не осталось ни одной, он начал слоняться по дому в тягостном молчании, окончательно чувствуя себя в ловушке.
И когда к нему в первый раз пришла эта мысль, он отогнал ее, но она все возвращалась и возвращалась, чтобы терзать его снова, и с каждый разом, что он думал об этом, побег казался ему все более возможным и желанным. Джерси превратился в остров-тюрьму, где он сидел вместе со своей виной и несчастьем; даже то, что он находился в нескольких милях от Вив, доставляло ему новые муки. Поль думал о маленькой шлюпке отца, на которой тому удалось сплавать в Дюнкерк. Он полагал, что на ней можно будет удрать в Англию. Если он убежит, если ему удастся выбраться в Англию, то по крайней мере он сможет примкнуть к армии и сделать что-нибудь полезное в борьбе с врагом. Это будет лучше, чем просто сидеть здесь, беспомощным, бессильным, и, быть может, это облегчит хоть как-то ужасное бремя вины и заставит его лучше отнестись к себе.
Одной темной безлунной ночью Поль выскользнул из коттеджа, пока сестры спали, и пошел к сараю, где хранилась шлюпка. Его не пугало путешествие, он вырос на море, море было у него в крови, а о том, что может с ним случиться, если его поймают, он не позволял себе думать. Кроме того, сказал он себе, это будет лишь высшая справедливость, если его подвергнут депортации или даже расстрелу.
