Девятого декабря в «Нью-Йоркере» литературный критик и специалист по России Эдмунд Уилсон, который еще не встречался со Светланой, опубликовал большую статью, после которой Светлана больше не могла жаловаться на непонимание. Немногие критики имели такое влияние, как Уилсон. Он жестко критиковал журналистов — из-за своего желания сделать сенсацию из ее истории, они опошлили и упростили Светлану. «Штерн» породил сомнения в ее правдивости. Журналисты на телевидении были враждебны, как будто хотели ее унизить. «Эсквайр» пал ниже всех, опубликовав фотографию Светланы с усами ее отца, демонстрируя, что она должна нести ответственность за его позорное поведение.
Уилсон разразился гневной тирадой:
Эта статья глубоко тронула Светлану. Она привыкла к безжалостным нападкам на ее отца во время «оттепели» в СССР, нападкам, которые часто обрушивались и на нее, но на Западе она наивно ожидала другого отношения. Что удивительно, так это то, что она принимала удары и двигалась дальше. Светлану отличал обескураживающий оптимизм, выработанный за годы жестоких лишений, многих разочарований и потерь. Каким-то образом она продолжала верить в будущее. Не было ли это результатом того, что она выросла на вершине пирамиды власти, которую научилась по-своему тихо использовать? Злые языки говорили именно так, но Светлана утверждала, что ее оптимизм берет свой корень в чувстве огромной глубины природы и добра.
В 1963 году, все еще в СССР, она закончила свою книгу «Двадцать писем к другу» обращением к будущим поколениям, которые должны посмотреть назад, «на историю своей страны с мучительным чувством боли, раскаяния, недоумения»:
