Ее манера поведения произвела впечатление на редакторов: она не была той психически неуравновешенной женщиной, которую описывал Виктор Луи, и вслед за ним — другие журналисты. Но Светлана была раздосадована тем, что они не понимают ее точку зрения. Россия — парадокс для западного ума, и вся жизнь дочери Сталина состояла из парадоксов, и пока это не понято, ничто не уложится в голове. Светлана хотела, чтобы люди на Западе поняли, почему революция в России превратилась в самую реакционную контрреволюцию 20-го века и каким образом, в то же время, где-то в глубине чудом сохранился зародыш свободы, независимости и общечеловеческого братства. Россия была не только одной огромной тюрьмой и полицейским государством, как ее представляли за границей по произведениям диссидентов. В маленьком сообществе интеллектуалов была яркая творческая среда. Пусть даже она существовала только на московских кухнях, но Светлана очень по ней скучала. Вокруг было столько параноидальной пропаганды, что Светлана отчаялась объяснить Западу загадку России.
Светлана провела две недели в Нантакете вместе с Аланом Шварцем и его семьей. Там она чувствовала себя так, как будто снова оказалась в Крыму, в Коктебеле, маленьком городке на берегу моря, где собирались творческие люди. В Нантакете Светлана отдалась задумчивой ностальгии, которая помогла ей прийти в себя:
В Нантакете Светлана встретила Элеонору Фриде, вдову эстонского иммигранта из России, которая пригласила ее на пару недель в свой летний дом в Бриджхэмптоне, на Лонг-Айленде. У Фриде был маленький одноэтажный коттедж на берегу океана. На стене в гостиной висел портрет императора Николая II. Светлана удивилась, что Элеонора хотела его убрать, чтобы не оскорбить коммунистических чувств своей гостьи. Портрет остался на стене. Женщины подолгу бродили по берегу океана, собирая камни и обточенные морем кусочки дерева. Светлана рассказывала, как она гуляла по берегу Черного моря. Хотя неподалеку была вилла Трумэна Капоте, Светлана не хотела заводить знакомство. Она не была охотницей за знаменитостями.
Светлана жила у Элеонора Фриде, когда десятого сентября в «Нью-Йорк Таймс» вышли первые двенадцать отрывков из «Двадцати писем». С нетерпением развернув первый же номер, Светлана чуть не упала в обморок: на страницах газеты были ее домашние фотографии. Фотография, сделанная в Сочи. Ей семь лет, она на руках у отца, он целует ее и щекочет усами. Отрывок назывался «Смерть моего отца». К нему прилагались и другие фотографии: похоронный кортеж Сталина, портрет Берии с подписью «чудовище», она сама среди берез в Зубалово. Как могла газета разместить эти фотографии? Следующие двенадцать дней Светлана в ужасе разглядывала убийственные заголовки: «Моя первая любовь с Каплером», «Как моя мать убила себя», «Берия командовал моим отцом», «Два брака, окончившиеся провалом», «Мой брат умер в безвестности». Многие фотографии были неправильно подписаны. На одной Светлану перепутали с ее матерью, на другой был совершенно посторонний ребенок. Она решила, что газета купила их у Виктора Луи, поскольку текст к фотографиям был тот самый, с ошибками и неточностями, как и в лондонской «Дэйли Экспресс».
Почему газета ничего не согласовала с ней? Фирма Гринбаума не позаботилась о том, чтобы требование одобрения публикаций автором было включено в контракт. Светлана жаловалась Эвану Томасу, что отрывки беспорядочно надерганы из разных частей книги и проиллюстрированы ворованными фотографиями. Ее это очень огорчало, но ничего нельзя было поделать.
