В тот момент Светлана, конечно, преувеличивала заговоры, плетущиеся вокруг нее. Но в чем-то она была права. Фирма Гринбаума никогда не испытывала энтузиазма по поводу создания благотворительного фонда. Как говорил Алан Шварц: «Мы были очень скептически настроены насчет организации благотворительной помощи в Индии для какой-то больницы, названной в честь ее бывшего любовника». Но куда более важно, что они не защитили ее авторские права. Возможно, с точки зрения официальных процедур было удобнее передать права ее безотзывному благотворительному фонду. Но Светлана была уверена, что это месть за то, что в 1970 году она пошла против совета юристов, закрыла свой личный фонд и перевела все средства на счет, общий с Уэсли Питерсом. Сколько денег они потеряли при этом!
Теперь Светлана была сама по себе, без юридической помощи, и быстро обнаружила, что не знает, как выжить в капиталистической системе. За свои сорок лет жизни в Советском Союзе ей никогда не приходилось планировать свой бюджет. Когда деньги кончались, она всегда могла попросить в долг у няни Александры Андреевны, которая никогда не тратила свое жалование. В ее круге друзей-интеллигентов было принято, что те, у кого были хоть какие-то средства, делились с теми, кто находился в более бедственном положении. В Америке же все крутилось вокруг денег и успеха, а у нее не было ни того, ни другого. В СССР Светлана работала в престижном Горьковском институте и могла бы преподавать в американском университете, как это делали многие диссиденты, но она знала, что, как дочь Сталина, будет привлекать нездоровое любопытство. Она должна была зарабатывать написанием книг, но не могла переиздать две своих первых книги и заключить договор на третью.
Для себя Светлане не нужно было больших сумм — она жила очень просто. Но ею владела идея фикс, унаследованная от матери. Ее дочь должна получить великолепное образование, а это подразумевало учебу в частных школах. Светлана видела, что ее доходы падают. Теперь она получала со своих вложений всего 18 000 долларов в год — весьма скромная сумма для конца семидесятых. Ей нужно было несколько тысяч, чтобы оплачивать обучение Ольги в школе Стюарт. Светлана решила продолжать свои переезды. За следующие несколько лет она переехала еще четыре раза. Когда вставал выбор между оплатой частной школы и переменой места жительства, Светлана искала дом поменьше. В первый год она даже взяла учительницу из школы Стюарт в качестве квартирантки.
Когда в январе 1979 года закончился срок аренды дома на Мерсер-стрит, Светлана купила дом № 40 на Морган-плейс, а потом, весной 1980 года, продала его. Она сказала друзьям, что это была отвратительная собственность: дом очень дорого было содержать, и она была счастлива от него избавиться. Светлана арендовала дом № 53 на Айкен-авеню. Она писала своей старой подруге Розе Шанд, которая когда-то жила в доме у Светланы в Принстоне после операции, что от нового дома можно пешком дойти до центра города. Хотя он был небольшим, но Светлана уверяла Розу, что они вполне могут потесниться, если Роза захочет отправить своих дочерей в частную школу в Принстоне. Светлана планировала оставаться в этом доме, пока будет возможно оплачивать арендную плату.
Но, по правде говоря, Светлане нравилось переезжать. Ольга вспоминала, как они праздновали День матери на Айкен-авеню. Ей было девять лет. Ольга приготовила завтрак и принесла его матери в постель. Она увидела, что Светлана лежит, глядя в окно так, как будто за ним можно увидеть нечто далекое и прекрасное.
— Сегодня День матери, — сказала Светлана, — и мне хотелось бы сделать что-нибудь особенное для себя.
— Хорошо, — ответила Ольга, думая, что речь идет об одной из долгих поездок за город, которые они иногда предпринимали.
Но Светлана сказала:
— Как ты смотришь на то, чтобы снова куда-нибудь переехать?
Весной 1981 года, когда арендная плата за дом на Айкен-авеню выросла с 550 до 600 долларов в месяц, Светлана начала искать какое-нибудь жилье в Принстоне, которое могла бы приобрести, но выяснила, что ничего не может себе позволить. Ольга стала высокой, длинноногой, как и ее отец, девочкой. Она была очень хорошенькой и даже еще более упрямой, чем ее мать. Светлана возила ее на частные уроки игры на пианино и гитаре, на уроки французского и верховой езды. Но, казалось, Ольга была несчастна в школе Стюарт.
Там поменялся директор и, как Ольга вспоминала десятилетия спустя, она начала ненавидеть школу. Дети не знали, что она внучка Сталина — да и имя Сталина для них ничего не значило, — но они знали, что она наполовину русская и впитали от своих родителей подозрительность к русским. Ольга считала, что никакая она не русская, а американка. Она настаивала на том, чтобы сменить имя на американское. С тех пор мать звала ее американским прозвищем — Крис.
