Бурдонский понимал, что отношение Светланы к отцу постоянно менялось: «Иногда она чувствовала к нему что-то вроде любви, да, но потом впадала в другую крайность — полностью отказывалась от него». Любой, кто пытался вникнуть в ее отношение к Сталину, должен был понимать его сложность и неоднородность:
Сталин стал чем-то вроде бездонного колодца, какой-то сточной канавы, куда стекало все. Его собственная личность, сложная и противоречивая, была почти незаметна за всем этим. Она превратилась в тень. Светлана знала о нем так много правды, даже по сравнению с нами всеми, а уж тем более по сравнению со всеми, кто писал о нем. Легенды окружали его имя. Это вызывало у нее ярость. Я думаю, что некоторого рода взрывное возбуждение, вспышки ярости, было свойственно ей как черта характера. Полагаю, это проистекало из внутреннего чувства беспомощности. Беспомощности что-то сделать или как-то повлиять на события.
Бурдонский много и напряженно думал о своей тете Светлане:
Бурдонский считал своего отца Василия слабым. Он был «подвержен влиянию тех людей, охотников выпить и закусить за чужой счет и тунеядцев, которые окружали его». Но Светлана была дочерью своего отца. У нее был его «хорошо организованный ум», его «несгибаемая воля». Но в ней не было его злости.
Первого декабря Светлана и Ольга уехали в Грузию. Они провели в Москве всего чуть больше месяца. Горные хребты и долины Кавказских гор, прикрытые белыми шапками снега, которые было видно с самолета, напомнили Светлане о тропических пейзажах. Была зима, в Тбилиси было холодно, но не так, как в Москве. В аэропорту их снова встречали официальные лица, но не так официально, как в Москве. Мать и дочь отвезли в современную государственную резиденцию и выделили в ней двухкомнатную квартиру. Резиденция находилась на окраине города, в конце проспекта Чавчавадзе.
