Из Москвы приезжали друзья. Степан Микоян, который представлял советские военно-воздушные силы и объезжал столицы южных республик СССР, чтобы пропагандировать авиацию, провел два дня в Тбилиси и пообедал со Светланой и Ольгой. Ему Светлана показалась совершенно одинокой. «Возможно, она сознательно стремилась к некоторому отчуждению и изоляции; очень многие люди были враждебно настроены по отношению к ней. Сталинисты ненавидели ее за то, что она «предала» имя своего отца, а антисталинисты не любили ее за то, что она его дочь».
На лето Светлана пригласила в Тбилиси свою двоюродную сестру Киру Аллилуеву, актрису, вышедшую на пенсию. Как и все остальные родственники, Кира никогда не винила Светлану в своем аресте и пятилетнем тюремном заключении. В детстве они со Светланой были очень близки. Теперь они вспоминали праздники в Кремле: «Мы весело проводили время… Дедушка (Сергей) не очень умел веселиться, но бабушка (Ольга) брала гитару и пела. Светлана и Кира вместе смотрели американские фильмы с Диной Дурбин. Когда Кира оставалась ночевать, она спала в комнате Светланы. После того, как няня Александра Андреевна уходила, Светлана «просила меня потанцевать. Она садилась в кровати, а я танцевала под пластинку Штрауса, играющую на граммофоне. Светлана была очень милой девочкой».
Светлана думала, что яркая артистическая жизнь Киры вдохновит Ольгу. Так и было поначалу, но вскоре их отношения стали враждебными. Кира жаловалась, что Светлана все время всем недовольна, а Ольга оказалась «эгоистичной и капризной»: «С ними обеими было трудно». Брат Киры Александр считал, что обе — Светлана и Кира — имели сильные характеры, обе были изменчивыми и часто ссорились. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Кира скоро вернулась в Москву.
В Англии и Америке Светлану и Ольгу не забыли. В Кембридже Вера Трэил взяла на себя заботу по спасению Ольги от матери. Она писала сэру Исайе Берлину: «Я предпринимаю множество усилий по поводу Ольги». Через старого друга она нашла адрес Светланы в Тбилиси и искала кого-нибудь, кто мог бы отправиться в Грузию и разыскать их там. «Это должен был быть кто-нибудь, в совершенстве владеющий русским (эмигрант), умный и ни от кого не зависящий», — говорила она. Трэил нашла супружескую пару, собирающуюся в Тбилиси, но они были безнадежно наивны. «Они либо вернулись бы ни с чем, либо были бы арестованы как шпионы».
Очевидно, Трэил поддерживала контакты с Уэсли Питерсом. Она рассказывала Берлину:
Трэил сообщала, что потом она написала в школу «Френдз». «Объяснив, что я хотела бы добиться от Уэса Питерса больших усилий, я попросила порасспрашивать друзей Ольги, говорила ли она когда-нибудь что-нибудь хорошее о своем отце». Их ответ показался ей «ужасным» и она переслала его Берлину: «Вы должны сами взглянуть на это… Фальшивый, помпезный, практически бесполезный. Я себя чувствую одновременно озадаченной и измученной. Я думала, что квакеры — добрые дядюшки, которые знают, как помогать голодным и страждущим. Откуда этот странный страх, что они окажутся «во что-то замешанными»? Берлин тоже разочаровал Трэил. Она разозлилась, когда он отказался ей помогать.
Но люди, которые действительно заботились о Светлане, были обеспокоены. Джоан Кеннан как-то (возможно, через своего отца) узнала ее адрес в Тбилиси. Конечно, ЦРУ он был известен. Светлана была очень рада получить от нее письмо, выслала фотографии Ольги и пожаловалась: «Моя Катя даже не захотела меня (нас) видеть! А я все эти годы думала, что дети ужасно обо мне скучают. Какая слепота!»
Роза Шанд тоже сумела раздобыть адрес Светланы, возможно, через Учу Джапаридзе, их грузинскую подругу в Нью-Йорке, и написала ей. Светлана ответила, сообщив, что у них с Ольгой все хорошо. Ольга очень быстро научилась говорить по-грузински и по-русски: «Все вокруг так радуются, когда она говорит на их языке». Роза написала в ответ:
