– Он приезжает в Зоннеберг в мае и хочет взглянуть на твои новые шары. Наверное, это означает…
– Рут! Может быть, ты просто прочитаешь, что он написал? – не сдержалась Иоганна. – В конце концов, телеграмма адресована всем нам!
Пациент Петера напряженно наблюдал за происходящим. Он и не предполагал, что процедура окажется настолько интересной!
И, сдавшись, Рут наконец прочла:
– «
– Все меры приняты – что он имеет в виду? – наморщив лоб, поинтересовалась Мари.
– Кажется, мистер Вулворт ни в коем случае не хочет пропустить встречу с Рут, – заявил Петер и, обращаясь к Рут, сказал: – Кажется, ты действительно произвела на этого человека неизгладимое впечатление.
– Да ведь сообщение не от Вулворта, а от его ассистента Стивена Майлза! – вставила Иоганна, бросая на него многозначительный взгляд.
Мари покачала головой.
– Все это звучит очень странно! – не сдавалась она. – Какое нам дело, вписываются они в график или нет? Они бы на наш посмотрели!
Все рассмеялись. Рут выглядела так, словно все это ее не касалось, но Мари не унималась:
– Они хотят взглянуть на новые шары, разве это не прекрасно? Какое счастье, что у меня уже кое-что есть! Теперь я буду посвящать больше времени новым эскизам!
Она с довольным видом оглядела всех, но ожидаемого отклика не было, только Магнус кивнул ей с гордостью за нее.
Вскоре все снова принялись за работу, никто не обращал внимания на Рут. Та, словно сомнамбула, прошла через комнату и опустилась на пол рядом с Вандой, которая сидела на одеяле, возилась с деревянной щепкой и откровенно скучала. Радуясь появлению матери, она протянула к Рут свои детские ручонки.
– Мой ангелочек, моя сладкая девочка!
– Мама…
Рут убрала светлые кудрявые волосики со лба Ванды и крепко прижалась носом к щеке дочери.
– Скоро все закончится. Скоро.
Кроме Ванды, ее шепота не слышал никто.
Последующие недели выдались для Рут нелегкими.
Иногда ей казалось, что собственная тайна не позволяет ей дышать – так тяжело было жить с ней. Как же ей хотелось открыться Иоганне и Мари, подготовить их обеих к грядущим переменам! Было бы чудесно поболтать с ними о предстоящем ей долгом путешествии, выслушать их советы насчет того, что ей взять с собой, а что оставить. Вместо этого ей приходилось самой думать о том, понадобится ли Ванде зимнее пальтишко на время путешествия или достаточно будет курточки, – в конце концов, не может же она положить в сумку все содержимое шкафа!
Какое это было бы облегчение – поговорить с сестрами о ее новом счастье! Поплакать вместе с ними… Но об этом Рут и мечтать не могла. Она понимала, что отъезд из страны по поддельным документам – это в той или иной степени наказуемое деяние. Но чем дальше, тем более одинокой она себя чувствовала и уже сожалела о данном Стивену обещании хранить молчание. С другой стороны, она скорее откусила бы себе язык, нежели нарушила его. Когда становилось невтерпеж, она стремительно выходила из комнаты, не успев проболтаться.
Она тайком зачеркивала дни в календаре, и с каждым днем в душе у Рут нарастало ощущение неизбежности: внезапно все повседневные мелочи стали значимыми, в голове постоянно роились мысли, такие как: «Это последний мешок муки, который я везу домой из мелочной лавки». Или: «Я в последний раз купила у госпожи Хубер пару ботиночек для Ванды». На Пасху она с тоской поставила на подоконник букет нарциссов и задумалась, найдутся ли такие цветы в Нью-Йорке. И вообще – Нью-Йорк! Инстинктивно Рут не осмеливалась думать о столь далеком незнакомом городе, о том, какой будет жизнь там. Если бы она позволила себе это, то страх перед будущим стал бы просто невыносимым.
Однажды под крышей бани принялись вить гнездо ласточки, и Рут поняла: когда в нем запищат птенцы, ее здесь уже не будет.
Хуже всего ей становилось, когда кто-то пытался заручиться ее поддержкой для будущих проектов. Иоганна спросила, не хочет ли она съездить поездом в Кобург на Троицу, и Рут едва не расплакалась. Она едва сумела заставить себя проявить энтузиазм и пробормотала: «Отличная идея!» Однажды она похвалила за обедом соленые огурцы Гризельды, а та, добрая душа, тут же пообещала заготовить в июле пару лишних банок для сестер Штайнманн, после чего Рут почувствовала себя отвратительно. И всех этих милых людей ей придется покинуть навеки!
