— Ахми ушел и пропал. А я лежу, ворочаюсь на постели, глаз сомкнуть не могу. Вдруг, думаю, он спьяна натворил что-нибудь? Не выдержал, пошел на поиски. Что же вижу? Лежит поперек тропинки человек. Подхожу — Фахри. Екнуло у меня сердце, затряслись руки и ноги. «Господи, думаю, на свою голову связался я с этим делом…» Зажег спичку. Лицо, шея в крови. Череп разворочен. Стал я трясти его… нет, не шевелится. Приложил ухо к груди — сердце не бьется. Тело остыло. Задрожал я. Ну, думаю, погиб, погубил свою голову…
— А потом?
— Потом я принялся заметать следы. Первым делом бросил труп Фахри в овраг Яманкул, соскоблил с тропинки следы крови. Больше всего боялся я луны, а она, как назло, два раза выглядывала из-за туч. Но скоро тучи сгустились, закрыв и луну и звезды. В кромешной тьме кончил я работу. Ахми, оказывается, бросил шкворень в кусты и ушел в соседнюю деревню, где стал пьянствовать. У него есть плохая привычка: как напьется, обнимает кого попало и начнет плакать, жаловаться. И на этот раз напился, как свинья, и ну причитать: «Какая мне цена? Я разве человек? Моя цена — старый бешмет да тридцать рублей».
Разбуянился он на улице. Забрал его милиционер и привел к нам. Только на втором допросе сознался он Паларосову, куда бросил шкворень. Там и нашли его.
— Как же попал в овраг Яманкул шкворень Джиганши? И почему он был в крови?
Гимадий молчал. В его сердце вновь началась борьба, не утихавшая за все время ареста. То ему хотелось во всем сознаться, рассказать, как на следующий день после убийства Фахри приходил Сираджий и научил, как давать ответы следователю. То хотелось молчать обо всем. Наконец, решившись, Гимадий заговорил:
— А это произошло так: кочегар при мне взял шкворень Джиганши, сбил в сапоге гвоздь и тут же бросил шкворень, не вернул его старику. Попав в беду, я об этом вспомнил. Бес ввел меня в искушение. Улучив удобную минутку, сунул я шкворень в рукав. Думал, никто не видел, а мальчонку и в счет не взял. Порезал я руку ножом, вымазал шкворень кровью и бросил его около мертвого Фахри… Потому захлестнула петля Садыка, да оборвалась… Видно, как начнешь тонуть — не выкарабкаешься…
Упоминание о тридцати рублях побудило сделать очную ставку Гимадия и Валий-бая.
Гимадий откровенно признался:
— От этих тридцати рублей у меня ни копейки не осталось. Валий-бай дал мне два червонца и две пятирублевки. Я отдал их Ахми. Ни от кого никаких подарков я не получал. На меня падает один грех — грех за загубленную душу. Пользы же я никакой не получил.
— Валий Хасанов, зачем вы дали эти тридцать рублей? — спросил прокурор.
Валий-бай съежился, побледнел. Глухим голосом ответил:
— Старик Гимадий мне сказал, что придется Фахри заткнуть глотку. Без денег не обойдешься, нужно подмазать. Я подробностей не расспрашивал, решил, что он хочет кого-нибудь угостить, и дал тридцать рублей.
— Когда дали бешмет?
Хасанов растерялся:
— Точно не помню… Приблизительно в то же время…
Мустафа похолодел. Ему почудилось, что кольцо сомкнулось, что в зале мелькнула тень смерти.
Начались прения сторон. Но Мустафа ничего не слышал, ничего не понимал. Недоумевающим взглядом окинул он зал. Плотными рядами сидели рабочие, служащие, ремесленники, красноармейцы. Были здесь и старые знакомые Хасановых и освобожденные от свидетельских обязанностей байраковцы.
Вон в первом ряду, тесно прижавшись друг к другу, сидят Нагима и Айша. За ними примостился Шаяхмет в военной форме. Он ежеминутно что-то шепчет то сестре, то Айше, а те улыбаются. Рядом с ним уселась четвертая жена ишана, кокетка Карима, вместе со своим хромым инвалидом. Оба они внимательно слушают прокурора. В одном из последних рядов ясно выступает крупная фигура Джиганши. Поодаль длинноусый Шенгерей. Он, как и Мустафа, не слушает прокурора, а, вынув из кармана засаленный блокнот, пишет что-то огрызком карандаша. Дописав, оторвал листок и подал его в передний ряд, указав головой на Шаяхмета. Скоро записка достигла курсанта. В ней было написано:
«Дело затягивается. Завтра у меня доклад в военкомате. Боюсь, не успею на пароход. Не раздобудешь ли автомобиль?»
Шаяхмет прочел записку, что-то шепнул сестре и, встав с места, двинулся к двери.
Спустившись вниз, Шаяхмет зашел в телефонную будку и позвонил в ТатЦИК. Оттуда коротко ответили, что все машины заняты. Шаяхмет выругался, не поверил. Решил добиться машины через кого-нибудь. С этим намерением вызвал Василия Петровича.
— Вчера уехал в Москву на пленум ЦК, — был ответ.
К Паларосову и Гайфуллину Шаяхмет не дозвонился. Тогда он позвонил Минлибаеву. Ему сказали, что Минлибаев в завкоме на заседании. Шаяхмет назвал нужный номер. На этот раз ему повезло — к телефону подошел Садык. Он обещал позвонить в ТатЦИК и разузнать. Шаяхмет остался ждать у телефона.
Через пять минут Садык сообщил:
— Машина есть. Вызовите, когда понадобится, по телефону.
— Ишь бюрократы! — возмутился Шаяхмет. — Комсомольцу не дали, а как директор позвонил, живо нашли… В стенгазету их!
