Но радость удачи быстро поглотила возмущение.
Шаяхмет вернулся в зал, мимикой объяснил Шенгерею, что дело улажено, и прошел на свое место. Поделился удачей с сестрой и Айшой.
— Спасибо, умник! — улыбнулась Айша.
Мустафа с самого начала следил за происходящим. Из обрывков услышанных фраз он понял, в чем дело.
«Вот ведь — дубины настоящие, а живут что надо! А мы стали пасынками», — зло подумал он.
Повернув случайно голову влево, Мустафа увидел, что в одном с ним ряду, лишь через два стула, сидят Шарафий и метранпаж Гайнетдинов. Мустафу передернуло. Он был готов встать и уйти, но не мог оставить плачущую мать, сидевшую рядом с ним. И потом, есть ли смысл пересаживаться на другое место? Стоит ли бежать? Ведь от них все равно не скроешься. А что говорит прокурор?
— Нужно распутать клубок сложного, запутанного преступления. Нужно осветить его содержание. Здесь смешались кровь и классовая политика, здесь идет борьба капитализма и социализма внутри деревни. Контрреволюционная буржуазия пользуется для своих целей услугами некоторых заблудившихся бедняков.
Что это? Что этим хочет сказать прокурор? Мустафа знал прокурора, слышал немало рассказов о его беспощадности. Говорили, что он в молодости не поладил со своей средой, поругался с ректором и был исключен из университета. После Октября добровольно уехал на фронт. Там получил известие: отец по серьезному политическому обвинению попал в Чека, но участь его могла быть облегчена, если сын поручится за него. Однако сын сказал: «Нет, поручиться не могу. Поступайте как хотите».
Отца расстреляли, а сын с еще большей энергией продолжал бороться против белых. Говорили, что теперь он так же решительно борется с врагами пролетарской революции в залах суда, как некогда боролся с ними на фронте.
Тогда Мустафа не верил этим слухам, смеялся над ними, и только теперь, только здесь, на суде, он понял глубокое значение этих слов. Каким он был на фронте, Мустафа не знал, но здесь он был беспощаден, играл головами, как мячом.
«Я этого не забуду! Я припомню ему!» — метался Мустафа.
Речь прокурора приближалась к концу. Он раскрыл тайные пружины преступления, показал, что основная причина ее покоилась на экономической и политической контрреволюционной основе. Он вскрыл глубокие корни, таящиеся в исторической и социальной почве, и показал их рабочим и крестьянам, наполнявшим зал, а главное — членам суда. Потом, по отдельности проанализировав каждого обвиняемого, остановился на центральной фигуре Хасанова.
Слова об отце жгли Мустафу, как раскаленное железо. Он чувствовал себя в тисках. Становилось трудно дышать.
Тем временем прокурор перешел к предложению мер социальной защиты в отношении каждого обвиняемого.
В зале царила полная тишина. Обвиняемые не сводили с прокурора возбужденных, полных ожидания взглядов. А он, ни на кого не глядя, продолжал говорить звучным голосом.
По характеру преступления он разделил обвиняемых на три группы. К первой группе он отнес Ахмеда Уразова и Гималетдина Бикмурзина и, квалифицировав их преступление по 136-й статье уголовного кодекса, просил приговорить каждого из них к трем годам тюремного заключения.
Салахеева Ахметдина и Федора Кузьмича Иванова он признал виновными по 109, 113, 118 и 117-й статьям и считал необходимым дать им по пять лет лишения свободы, с поражением в правах на четыре года.
Под конец прокурор сказал:
— Что касается Валия Хасанова, то он, виновный в преступлении, предусмотренном пятьдесят восьмой статьей, подлежит высшей мере социальной защиты — расстрелу.
Не успел прокурор сказать последних слов, как по залу пронесся вопль:
— А-а-а!.. Сердце!.. Умираю!
Зал вздрогнул. Все повернулись в ту сторону, где раздался крик. Там, между рядами стульев, лежала в глубоком обмороке жена Валий-бая Мариам-бикя.
Мустафа и Сираджий хлопотали около нее. Подошел комендант. Старуху вынесли.
В конце зала послышался приглушенный спор. Какой-то красноармеец убеждал бедно одетого крестьянина:
— Постой! Нельзя! Сиди смирно!
Но крестьянин, не обращая внимания на шепот красноармейца, порывался пройти к судейскому столу.
Спор с каждой минутой становился все явственнее. Зал зашумел.
Председатель зазвонил в колокольчик. Комендант подбежал к крестьянину:
— Сиди спокойно! Ведь это не сходка!
— В чем дело? Кто это? Или пьяный? Выведите немедленно! — раздался голос председателя.
Зал умолк. В наступившей тишине ясно прозвучал просящий голос крестьянина:
— Одно слово!.. Только одно слово!.. Меня прислали делегатом от двух деревень. Мы знаем Валий-бая… Мне велели передать вам, что мы считаем, что таким людям нет места под солнцем. Я пешком прошел семьдесят верст… Одно слово!
Председатель снова позвонил.
— Выведите его из зала. Здесь не сходка и не митинг. Объясните ему, — распорядился он.
Шарафий тихонько поднялся с места, подошел к сконфуженному крестьянину и вышел с ним в коридор. Комендант последовал за ними.
Крестьянин действительно оказался делегатом от двух деревень и был совершенно трезв.
