Это был типичный крестьянин, в старых сапогах, бешмете, с тюбетейкой на голове, с подстриженной бородкой, длинноусый. Большие, огрубелые от работы руки, обветренное лицо, опаленное солнцем. С напряженным вниманием слушал он председателя, не отрывая взор от длинного, покрытого красным сукном стола, стоящего на возвышении.
— Шенгерей Тимеркаев, что вы знаете по этому, поводу?
— Что знаю! Своими глазами видел я четыре куриные головы!
— Какие куриные головы?
— Приезжал Салахеев. Пробыл три дня, три ночи. Три дня и три ночи пил без просыпу, в баню ходил, свежим березовым веником парился. Три дня угощали его курятиной. Четвертую курицу на дорогу сварили. Как видите, четыре получается.
По залу пробежал смешок.
Председатель предупредил шумевших, что они будут удалены из зала, и обратился к Шенгерею:
— Для чего вы им вели счет?
— Не я, Ахми считал. Пусть скажет. Он связал четыре головы и со смехом таскал их.
— Ахмед Уразов, — обратился председатель к обвиняемому, — для чего вы собирали куриные головы?
Ахми встрепенулся, обтер рукавом гноящиеся глаза, зашнырял взглядом по залу и запинаясь ответил:
— Так… в шутку…
— Что еще знаете? — спросил Биганов Шенгерея.
— Еще о перваче знаю.
— Что это такое? — задал вопрос Ансаров.
— А видишь ли, самогонка бывает всякая. Есть первосортная. И на вкус хороша, и запаха почти нет. У нас на Волге ее первачом называют. Совхоз был гостеприимный. Гостил там и дау-мулла, и Федор Кузьмич провел три ночи, о Низамии и говорить нечего. Всех их кормили, поили. Салахеев, видно, выпить любил. Запасов, припасенных Валий-баем, не хватило. На третью ночь привезли из соседней деревни первача. Ездил за ним Ахми.
— Ахмед Уразов, ездили ли вы за первачом?
Опустив голову, чуть слышно отозвался Ахми:
— Я нанятой человек, разве могу ослушаться приказа?
— Ахми говорил, — продолжал Шенгерей, — что если к баю бай приедет, то и работнику в рот масло капнет. Он говорил, что на донышке бутылки для него всегда влага остается.
Прокурор хотел задать ему вопрос о Салахееве, но один из заседателей, представитель Рабземлеса, опередил его:
— Скажи, сколько собраний провел Салахеев с рабочими совхоза?
— Одно, — резко ответил Шенгерей. — Всего одно собрание. Я сам плотник, меня иногда брали на поденную работу. Я был на собрании, которое созвал Салахеев. Один рабочий сказал ему: «Когда вернешься в город, скажи там, что у нас собачья жизнь. Слово сказать нельзя — гонит». Салахеев ответил на это большой речью. «Товарищи, — сказал он, — ругаться нельзя. Сейчас капитализма нет, все наше. Нам нужен контакт. Нужно работать сообща». Не выдержал я, крикнул: «Уж не под дудку ли Валий-бая пляшешь ты?» Стал я к нему привязываться, но он пригрозил мне и заставил замолчать.
Не успел Шенгерей произнести последние слова, как поднялся Салахеев и, не дожидаясь разрешения председателя, крикнул:
— Нет, неверно! Я не угрожал ему!
Председатель позвонил в колокольчик и с ударением сказал:
— Никто, никогда, ни по какой причине не имеет права говорить без разрешения председателя. Вы, Салахеев, как и все обвиняемые, имеете право говорить и оправдываться, но с одним условием — сначала должны получить на то разрешение. Прошу всех твердо об этом помнить.
Получив разрешение, Салахеев стал рассказывать о своей поездке в «Хзмет». Он подробно остановился и на четырех курицах, и на перваче.
Нагима с интересом слушала объяснения Салахеева. Но вот сзади, от входных дверей пошла по рядам записка с надписью: «Нагиме Минлибаевой». Записка дошла до красноармейца, который в начале заседания ошибочно занял место Нагимы, а теперь сидел сзади нее.
Он осторожно толкнул Нагиму в плечо.
— Кажется, вам?
Нагима поспешно схватила записку. Сердце сжалось от какого-то предчувствия. Как ужаленная, она вскочила.
Записка была от сына.
«Мама, возвращайся скорее. Фатыха захворала. Ее все время рвет».
Нагима, расталкивая людей, кинулась к выходу. Салахеев говорил о ревизии совхоза, о работе Хасанова, сделавшей «Хзмет» примерным на всю Волгу, но Нагима не слышала его слов. Она торопилась к больной дочурке.
Шестимесячная Фатыха утром была совершенно здорова. Вернувшись из суда, Нагима ахнула — ребенок побледнел, осунулся, дышал с трудом.
Нагима заметалась.
— Недоглядели без меня! Вот и поручай вам ребенка! — накинулась она на старуху, домовничавшую с ребятами.
Но ребенку от этого не стало лучше. Он продолжал стонать, ничего не ел, а если давали через силу, тут же его рвало.
«Обкормили какой-то гадостью», — решила Нагима и, завернув Фатыху в теплое одеяльце, побежала с ней в консультацию.
Пожилой доктор, посвятивший всю свою жизнь детям, умел обращаться с ними лучше матерей. Он внимательно осмотрел Фатыху и сказал Нагиме:
— Опасности нет. Вы вовремя спохватились… Ребенка напоили сырым молоком от больной коровы. Закажите по этому рецепту лекарство. До прекращения рвоты поите рисовым отваром и разбавленным в воде яичным белком.
Прямо из консультации Нагима пошла в аптеку, заказала лекарство, упросила приготовить его вне очереди и вернулась домой.
