Кафе Анри размещалось на боковой улочке рядом с небольшой площадью, представлявшей собой центр городка. Мы нырнули под навес и открыли дверь, оказавшись в мире доброжелательного тепла, света и веселья. Было понятно, что Арчи бывал здесь и раньше, поскольку мсье Анри встретил его как любимого сына и провел нас к уютному столику в углу. Кафе было почти заполнено, и нам пришлось протискиваться между других посетителей. Мсье Анри отодвинул для меня стул и с поклоном подал меню.
– Что сегодня стоит заказать, Альбер? – спросил Арчи.
Мсье открыл блокнот и облизал карандаш. Заговорил с рычащим акцентом, глотая слова.
– А, лейтенант Кармишель, я очень рекомендую
– Значит,
Мсье Анри забрал у нас меню и удалился, выкрикнув пожилому официанту указание принести нам вина
Арчи склонился вперед.
– Надеюсь, ты не возражаешь, что я за тебя выбрал, – сказал он, понизив голос. – Дело в том, что все остальное в меню «отсутствует» с тех пор, как началась война. Боюсь, или
– Даже
– Именно.
Официант принес бокалы и бутылку вина, которую открыл не без труда и поставил рядом с Арчи.
– Как ты вообще обнаружил это место? – спросила я.
– Меня привел один из наших офицеров, в мое первое увольнение. Если уж мы все равно вдали от дома, то нигде больше я оказаться бы не хотел. Тебе нравится?
Я осмотрелась. Стены были выкрашены в темно-красный цвет, но его почти скрывали викторианские картины, в основном маслом. Были местные пейзажи; были портреты, видимо, завсегдатаев, и особенно парадные – мсье и мадам Анри над дверью в кухню. Барная стойка отполирована и вытерта тысячами рукавов, пока их хозяева требовали вина, абсента или кофе. С высокого потолка по центру зала свисала впечатляющая люстра черного стекла, углы освещали парные бра. Слева от бара стояло пианино. В оконной нише помещались два стола, занятые компанией подвыпивших солдат. По их форме и акценту я заключила, что они австралийцы. Большую часть посетителей составляли солдаты, кроме немолодой пары в углу и небольшой стайки молоденьких француженок со свежими лицами, сидевших в центре и делавших вид, что не замечают откровенных восхищенных взглядов мужчин. Весь зал полнился радостным гулом, волнением и флиртом, запахом кофе, вина, одеколона и решительным ощущением
– Очень нравится, – ответила я Арчи, когда он передал вино.
Я взглянула на него, поднеся бокал к губам.
– Не могу представить, где бы мне хотелось оказаться сильнее.
– И я.
– Даже не в Гленкаррике?
– Нет. Сейчас все совершенно. Давай за это выпьем и навсегда сохраним в памяти, сколько бы это «навсегда» ни означало.
Мы выпили, глядя друг другу в глаза. Я чувствовала, что Арчи может смотреть на меня и понимать меня, видеть глубь моего существа. В этом понимании было что-то волшебно утешительное. Словно одиночество грустных лет, которые я прожила, не касалось меня, пока он вот так смотрел. Арчи словно читал мои мысли – его лицо стало серьезнее. Он поставил бокал.
– Думаю, я должен кое-что объяснить, – сказал он. – Я являюсь единственным ребенком, мы с отцом были очень близки, но я больше похож на мать. Отца, увы, уже нет. Я страшно по нему скучаю, как и мама. Она никогда не уедет из Гленкаррика. Наверное, отчасти поэтому дом столько для нас значит – там был отец. Там он и есть. Как бы то ни было, моя мать – исключительный человек. Она выросла в Эдинбурге, но переехала в горы, где познакомилась с отцом. Они полюбили друг друга с первого взгляда. – Он помолчал, улыбнулся и продолжил: – Думаю, отец сразу понял, что она не такая, как все. Ему было все равно. Он принял ее такой, какая она есть. Хотя в его семье некоторые считали ее немного… странной. Но она вскоре освоилась в Гленкаррике, и местные ее обожали. Им легче было принять ее… необычные таланты.
Он отпил еще вина.
