В лесах, окружающих столицу, как мы уже знаем, водились лихие люди, собиравшиеся в целые шайки, промышлявшие разбоями или «воровскими делами» в самом городе, куда, однако, они выходили поодиночке, иногда лишь по двое. Добытое ими добро все обыкновенно оставалось у дяди Тимохи взамен пенистой живительной влаги. Дядя Тимоха не брезговал ничем, он брал все, от ржавого гвоздя до ценного меха, и всему давал цену «по-божески», как говорили его завсегдатаи. Понятно, что эта «божеская цена» была в соответствии лишь с опасностью приобретения вещи.
Лихие люди занимались своим разбойничьим делом, чтобы жить, а жить, по их мнению, было пить, и если дядя Тимоха за дневную добычу открывал кредит на неделю, причем мерой объявлялась душа пьющего, цена эта уже была высшею и божескою. Какое дело «лихому человеку», что украденная им или взятая разбоем вещь дороже всего кабака дяди Тимохи, со всеми его полными и пустыми бочками, ведь не продавать ему эту вещь — как раз влопаешься, а тут гуляй неделю, пей, пока принимает душа. Наличные деньги тоже не ценились лихими людьми, да и не любил их дядя Тимоха.
— Считай да меряй, сколько с кого да кому, одна скука, — говорил он.
«Лихие люди» соглашались с ним и бросали ему деньги без счету.
— Давай. Душа горит. Облить ее надо, подлую.
И подлую душу заливали…
Целые годы вел свою выгодную, но по тогдашнему времени, ввиду отсутствия полицейского городского благоустройства, почти безопасную линию дядя Тимоха, вел и наживался. Он выстроил себе целый ряд домов на Васильевском острове в городской черте. Его жена и дочь ходили в шелку и цветных каменьях. За последней он сулил богатое приданое и готов был почать и заветную кубышку. А в кубышке той, как говорили в народе, было «много тыщ».
Старшим своим сыновьям Тимофей Власьич, как уважительно звали его на Васильевском острове, так как он в приходе своем состоял даже церковным старостой, подыскивал уже лавки в Гостином дворе. Пустить их по питейной части он решительно не желал.
— Нечисть одна… — говорил он жене. — Потружусь для вас, сколько сил хватит, а там всех вас поставлю на ноги, ко святым местам пойду — грехи замаливать, а кабак сожгу. Пусть никому не достается, много с ним греха на душу принято.
Пока что дядя Тимоха трудился, просиживая все ночи до рассвета в своем балагане и собирая, как он выражался, «детишкам на молочишко». Под утро появлялся в кабаке подручный, который и оставался на день, а сам Тимофей Власьич, на той же лошади, на которой приезжал подручный, отправлялся домой. Подручный, как мы знаем, на вопрос о хозяине, задаваемый редкими дневными посетителями, отвечал одной и той же фразой:
— Без задних ног дрыхнет.
Под вечер та же лошадь в тележке привозила Тимофея Власьича на ночное дежурство и увозила домой подручного с дневной выручкой. Подручный приходился ему племянником по жене. Таков был дядя Тимоха.
— Заяц… Карпыч… С дела? — послышались в кабаке возгласы в момент входа запоздалых посетителей.
— С дела… — отозвался тот, которого назвали «Зайцем». — Плевое дело…
Он сплюнул.
— А что?
— Купца пришибли с мальчонком да кучера…
— Троих?
— Каких троих, мальчонка не в счет… — вставил свое слово Карпыч. — С купцом измаялись…
— С чего?
— Живуч, бестия… Два раза глушили… Ништо…
— Как же вы?
— Ножом прикончили…
— Нож — разлюбезное дело… — как-то особенно смачно произнес высокий коренастый мужик с всклокоченными черными волосами и бородой, в расстегнутом армяке, из-под которого виднелась рубаха страшно засаленная, но когда-то бывшая красной.
— Не люблю я мараться… — заметил Карпыч.
— Баба! — презрительно сплюнул мужик в красной рубахе.
— Живодер… — не остался у него в долгу Карпыч.
— А мошна где?..
— То-то же что мошна-то плоха-то выходит — плевое дело…
Заяц при этом вынул из-за пазухи кожаный мешок с деньгами.
— Все медные… — презрительно произнес он, подходя к стойке и высыпая на нее монеты.
— И впрямь медные… — послышались замечания столпившихся около стойки повскакивавших из-за стола посетителей.
— Считай, дядя Тимоха… — угрюмо обратился к хозяину Заяц.
— На все?
— Знамо дело, на все… Много ли тут.
Он уставился одним глазом на кучу денег. Другой глаз Зайца невозможно косил, почему он и получил свое прозвище. Дядя Тимоха привычной рукой стал перебрасывать монеты.
— Четыре рубля с гривной… — через несколько времени произнес он.
— Не врешь?
— Чай, на народе считал… А не веришь, сыпь в кошель, да и за дверь… — огрызнулся хозяин.
— Не ерепенься, шутки шучу… Загребай…
— Все?
— Знамо, все… На кой мне их ляд… Ишь, толстопузый, какой капитал с собой возит, а умирать артачился…
— Ты бы его отпустил, может, он, на твое счастье, еще бы две гривны нажил…
— Доподлинно отпустить бы надо… Эту-то мошну он и сам отдавал… Бает, что больше нет, да мы с Карпычем не поверили…
— Задаром загубили.
— Трое не в счет… Мы его за то с Карпычем помянем… Лей две посудины.
— Только до света… — заметил дядя Тимоха.
— Ладно… Завтра живы будем, еще добудем.
— Вестимо, не сложа же руки сидеть… — тоном поучения отозвался хозяин, наливая вино.
