— Молчать! Ни слова больше! — крикнул Иван Осипович так грозно, что мальчик замолчал, несмотря на свое странное возбуждение. — У тебя нет более выбора, потому что ты уже на службе и принял присягу; горе тебе, если ты забудешь это! Сначала ты должен получить офицерский чин и в качестве офицера исполнить свой долг, как и все твои товарищи, когда же ты достигнешь совершенных лет, я уже не буду иметь власти над тобой — выходи, если хочешь, в отставку, но для меня известие о том, что мой единственный сын уклонился от военной службы, будет смертельным ударом.
— Отец, неужели ты принимаешь меня за труса? — воскликнул юноша. — Если бы во время войны, в сражении…
— Тогда ты был бы безумно смел и слепо бросился бы в опасность; ты действовал бы на свой страх, который знать не хочет дисциплины, и своеволием погубил бы себя и всех своих подчиненных. Знаю я это дикое, безмерное стремление к свободе и жизни, которое знать не хочет никаких границ и ни во что не ставит долг, знаю я, от кого наследовал ты его и к чему оно ведет. А потому я буду держать тебя «на привязи», все равно, ненавидишь ли ты ее или нет. Ты должен научиться покоряться, пока еще не ушло время, и ты научишься — даю тебе слово!
Его голос звучал непреклонно и сурово. Ни малейшего следа нежности и мягкости не осталось в его лице, и сын хорошо знал своего отца, чтобы еще раз попробовать просить или настаивать. Он ничего не ответил, но в глазах его вспыхнула демоническая искра, отнимавшая у них всю красоту, а на крепко сжатых губах появилось лукавое, злое выражение. Он молча повернулся и направился к двери. Иван Осипович следил за ним глазами. В душе его вдруг шевельнулось снова как бы предчувствие какого-то несчастья. Он окликнул сына:
— Осип, ведь ты вернешься через два часа, ты даешь честное слово?
— Да, отец!
Ответ был произнесен сердито, но твердо.
— Хорошо, я смотрю на тебя как на взрослого и согласен отпустить тебя на честное слово. Будь же точен.
Через несколько минут после ухода молодого Лысенко в комнату вошел Сергей Семенович Зиновьев.
— Ты один? — удивленно спросил он. — Я не хотел мешать тебе, но только что увидел, как Осип быстро пробежал через сад. Куда это он отправился так поздно?
— К матери, проститься с нею.
Зиновьев остолбенел от удивления при таком известии.
— С твоего согласия? — быстро спросил он.
— Конечно, я позволил ему.
— Какая неосторожность! Ты только что по опыту узнал, как Станислава умеет поставить на своем, а теперь опять оставляешь сына на ее произвол.
— На какие-нибудь полтора часа. Я не мог отказать ему в этом прощальном свидании. И чего ты боишься? Уж не насилия ли с ее стороны? Осип не ребенок, которого можно отнести на руках в экипаж и увезти, несмотря на его сопротивление.
— А если он не будет сопротивляться?
— Он дал мне слово возвратиться через два часа… — выразительно сказал Иван Осипович.
Зиновьев пожал плечами.
— Слово шестнадцатилетнего мальчика…
— Который воспитан для военной службы и потому знает, что такое честное слово. Это совсем не беспокоит меня, мои опасения клонятся совсем в другую сторону.
— Сестра сказала мне, что вы наконец поладили… — заметил Сергей Семенович, бросая взгляд на сильно омраченное лицо друга.
— На несколько минут, а потом мне опять пришлось быть строгим, суровым отцом. Именно этот час показал мне, какая трудная задача покорить и воспитать такую необузданную натуру; но что бы там ни было, а я пересилю его.
Сергей Семенович подошел к окну и стал смотреть в сад.
— Уже смеркается, — заметил он, — а до лесного пруда, по крайней мере, полчаса быстрой ходьбы. Если это свидание неизбежно, то ты должен был допустить его только в своем присутствии.
— Чтобы еще раз встретиться с Станиславой. Это невозможно. Этого я не хотел и не мог требовать.
— А если это прощанье кончится иначе, нежели ты предполагаешь! Если Осип не вернется?
— В таком случае он был бы негодяем, изменником своему слову, дезертиром, так как он уже состоит на службе. Не оскорбляй меня подобными предположениями, Сергей! Ведь ты говоришь о моем сыне.
— Осип также сын Станиславы. Впрочем, не будем спорить, тебя ждут в столовой. Ты хочешь уехать сегодня же?
— Да, через два часа, — твердо и спокойно отвечал Иван Осипович. — К этому времени Осип вернется, я за это ручаюсь.
Сергей Семенович печально улыбнулся, но не сказал ничего. Оба друга отправились в столовую.
На полях и в лесу уже ложились серые тени летних сумерек. Вдоль берега лесного пруда беспокойно двигалась взад и вперед женская фигура, закутанная в теплый плащ.
Станислава Феликсовна не обращала внимания на спускавшуюся сильную росу, все существо ее было полно лихорадочного ожидания. Она напрасно прислушивалась, не раздаются ли шаги. Кругом было все тихо.
