С того дня, когда девочки застали их в роще вдвоем и они были принуждены посвятить их в тайну, Станислава Феликсовна назначала свиданья по вечерам, когда около пруда и в роще было совершенно пустынно. Но они все-таки расставались до наступления сумерек, для того чтобы позднее возвращение Осипа не возбудило в ком-нибудь подозрения. До сих пор Осип всегда был аккуратен, а сегодня мать ждала уже напрасно целый час. Задержал ли его случай или же их тайна была открыта?
С тех пор как о ней знали не они вдвоем, надо было постоянно ожидать катастрофы. Вокруг в роще царствовала могильная тишина, нарушаемая шорохом шагов ходившей тревожно по траве женщины. Под деревьями уже стали ложиться тени, а над прудом, где было еще светло, колебались облака тумана. По ту сторону пруда лежал луг, скрывавший своей обманчивой зеленью топкое болото. Там туман клубился еще гуще, серовато-белая масса его поднималась с земли и, волнуясь, расстилалась дальше. Оттуда несло сыростью.
Наконец послышался слабый звук шагов, сначала совсем вдали, но они приближались к пруду со страшной быстротой. Скоро показалась стройная фигура юноши.
Станислава бросилась ему навстречу. Через минуту сын был в ее объятиях.
— Что случилось? — спросила она, по обыкновению осыпая его бурными ласками. — Отчего ты так поздно? Я уже потеряла надежду видеться с тобою сегодня! Что задержало тебя?
— Я не мог прийти раньше, — с трудом отвечал Осип, задыхаясь от быстрой ходьбы, — я прямо от отца.
Станислава Феликсовна вздрогнула.
— От отца? Так он знает?
— Все!
— Он в Зиновьеве?.. С каких пор? Кто известил его?
Мальчик наскоро рассказал, что случилось. Не успел он кончить, как горький смех матери прервал его.
— Понятно, все они в заговоре, когда дело идет о том, чтобы отнять у меня мое дитя! А отец? Он, конечно, опять сердился, грозил и заставил тебя тяжелой ценой купить страшное преступление — свидание с матерью.
Юноша покачал головой.
Воспоминание о той минуте, когда отец привлек его к себе на грудь, было еще светло в его памяти, несмотря на горечь заключительной сцены.
— Нет, — тихо сказал он. — Но он запретил мне видеться с тобою и неумолимо требует нашей разлуки.
— Тем не менее ты здесь! О, я знала это.
В тоне этого восклицания слышалось почти ликование.
— Не радуйся слишком рано, мама, — с горечью произнес мальчик. — Я пришел только проститься с тобою.
— Осип!
— Отец знает об этом, он позволил мне пойти проститься, а потом…
— А потом он снова возьмет тебя к себе, и ты будешь снова потерян для меня? Не так ли?
Мальчик не отвечал.
Он обеими руками охватил мать, и дикое, страшное рыдание вырвалось из его груди, рыдание, в котором было столько же гнева и горечи, сколько страдания.
— Ты плачешь? — произнесла Станислава Феликсовна, крепко прижимая к себе сына. — Я давно все предвидела; даже если дети нас не видели бы, все равно в день отъезда из Зиновьева к отцу ты был бы поставлен в необходимость или расстаться со мной, или решиться.
— Но что решиться?.. Что ты хочешь сказать? — с изумлением спросил сын.
Станислава Феликсовна нагнулась к сыну и, хотя они были одни, понизила голос до шепота.
— Неужели ты без всякого сопротивления подчинишься насилию, позволишь разорвать священную связь между матерью и ребенком и попрать ногами нашу любовь? Если ты допустишь это сделать, в твоих жилах нет ни капли моей крови — ты не мой сын.
— Мама! — воскликнул мальчик.
— Он послал тебя проститься со мною, а ты терпеливо покоряешься да еще принимаешь его позволение за величайшую милость с его стороны, — перебила его Станислава Феликсовна. — Ты в самом деле пришел проститься со мной навсегда, в самом деле?
— Я должен! — с отчаянием прервал ее сын. — Ты знаешь отца и его железную волю, разве есть какая-нибудь возможность противиться ей…
— Если ты вернешься к нему, то нет, но кто же заставляет тебя возвращаться?..
— Мама! Ради бога! — с ужасом воскликнул он, но руки матери еще крепче охватили его, а горячий, страстный шепот продолжал раздаваться над его ухом.
— Что так пугает тебя в этой мысли? Ведь ты только пойдешь за матерью, которая безгранично тебя любит и с той минуты будет жить исключительно тобой. Ты часто жаловался мне, что ненавидишь военную службу, к которой тебя принуждают, что с ума сходишь от тоски по свободе; если ты вернешься к отцу, выбора уже не будет: отец неумолимо будет держать тебя в оковах; он не освободил бы тебя, даже если бы знал, что ты умрешь от горя.
Ей не было надобности уверять в этом сына. Он знал это лучше ее. Всего какой-нибудь час назад он имел случай убедиться в непреклонности отца. В его ушах еще раздавались последние суровые слова:
— Ты должен научиться покоряться и научишься.
Его голос стал почти беззвучным от горечи, когда он отвечал.
— И все-таки я должен вернуться, я дал слово быть дома через два часа.
