«Если она, Татьяна, теперь так ведет себя, то что будет, если она узнает свое настоящее происхождение? Надо поговорить с Никитой… Архипыч не сумеет, хоть и сказал он „будьте без сумления, ваше сиятельство“, в этом мало успокоительного… Самой лучше… Покойнее будет…»
Остановившись на этом решении, княгиня Васса Семеновна позвонила.
— Позвать ко мне Архипыча, — приказала княгиня вошедшей горничной.
— Слушаюсь, ваше сиятельство.
Через четверть часа внушительная фигура старосты уже появилась в дверях кабинета княгини.
— Вот что, Архипыч, приведи его ко мне.
— Кого-с, ваше сиятельство? — не сразу понял староста.
— Никиту.
— Когда прикажете?
— Да попоздней, когда барышня ляжет, да и в девичьей улягутся.
— Слушаю-с…
— Он где?
— Да уж на новом месте я его устроил, как приказали.
— Наказывал, что я тебе говорила?
— Как же, наказывал.
— И что же?
— Да я все перезабыл, что и было, чуть ли не два десятка лет прошло, говорит.
— Хорошо, но все же я сама ему накажу, крепче будет.
— Вестимо, ваше сиятельство, крепче, это вы правильно, то наша речь, холопская, то княжеская.
— Так приведи.
— Будьте без сумления, ваше сиятельство.
Княгиня снова осталась одна в своем кабинете и пробовала заняться просмотром хозяйственных книг, но образ Никиты — мужа Ульяны, которого она никогда в жизни не видала, рисовался перед ее глазами в разных видах. Ей даже подумалось, что он явился выходцем из могилы, чтобы потребовать у ней отчета в смерти его жены. Княгиня задрожала. Это настроение было, по счастью, прервано докладом, что ужин подан.
В Зиновьеве ужинали рано. Княгиня почти ничего не ела. Ожидаемая после ужина беседа с Никитой, по мере приближения ее момента, все сильнее и сильнее ее волновала. Наконец, ужин кончился. Княжна Людмила, поцеловав у матери руку и получив ее благословение на сон грядущий, удалилась в свою комнату. Княгиня направилась в кабинет, в соседней комнате с которым помещалась ее спальня.
— Федосья! — окликнула она, подойдя к полуоткрытой двери, ведущей в эту спальню.
— Что прикажете, ваше сиятельство? — появилась в дверях горничная княгини, данная ей в приданое, от которой у княгини Вассы Семеновны не было тайн.
— Войди сюда.
Федосья приблизилась и стала перед барыней, опустившейся в кресло.
— Ты слышала, Никита вернулся?
— Слышала, ваше сиятельство, слышала, как с неба упал.
— Что ты об этом думаешь?
— Да что же думать, ваше сиятельство, побродил, побродил, добродился, что, говорят, кожа да кости остались, ну, домой и пришел умирать.
— А не ровен час болтать будет?
— Какой уж болтать. Говорят, еле дышит.
— Так-то так, а все же я велела Архипычу привести его сюда, наказать ему хочу держать язык за зубами, а главное, не видеться с Таней.
— Относительно Татьяны разве… Оно, конечно… — глубокомысленно сообразила Федосья.
— Да, именно относительно Татьяны, чтобы он ей чего в голову не вбил.
— Это вы правильно, ваше сиятельство, тогда с ней совсем сладу не будет, и теперь уж…
Федосья остановилась.
— Что теперь? — взволнованно спросила княгиня и даже задвигалась на кресле.
— Девки болтают, может, и так…
— Что болтают?
— Будто она по ночам не спит, сама с собой разговаривает, плачет.
— Замуж девку отдать надо.
— Вот это, ваше сиятельство, истину сказать изволили. Ох, надо пристроить бы девку, да в дальнюю вотчину.
За дверями в кабинете раздался в это время топот ног.
— Вот они и пришли, потом поговорим, впусти, Федосья.
Федосья пошла к двери, и вскоре на ее пороге появился Архип в сопровождении другого мужика. Княгиня невольно вздрогнула, когда посмотрела на последнего.
«Выходец из могилы», — мелькнула в ее уме мысль, пришедшая ей до ужина.
Действительно, вошедший вместе со старостой Никита Берестов имел вид вставшего из гроба мертвеца. Пестрядинные шаровары, рубаха и рваный зипун какого-то неопределенного цвета висели на нем, как на вешалке. Видимо весь он состоял из одних костей, обтянутых кожей. Лицо, землистого цвета, с выдавшимися скулами, почти сплошь обросло черными волосами, всклокоченными и спутанными, такая же шапка волос красовалась на голове. И среди этой беспорядочной растительности горели каким-то адским блеском, в глубоко впавших орбитах, черные как уголь глаза. Он взглянул ими на княгиню и, казалось, приковал ее к месту.
Это было одно мгновение. Он уже упал в ноги ее сиятельству и жалобным, надтреснутым голосом произнес:
— Не губите, ваше сиятельство.
Несколько оправившись от брошенного на нее взгляда, княгиня Васса Семеновна пришла в себя. Когда она обдумывала это свидание с беглым дворецким ее мужа, она хотела переговорить с ним с глазу на глаз, выслав Архипыча и Федосью, но теперь она на это не решилась. Остаться наедине с этим «выходцем из могилы», как она мысленно продолжала называть Никиту, у ней не хватало духа…
«И кроме того, — неслось в голове княгини соображение, — и Архипыч и Федосья — свидетели прошлого, они знают тайну рождения Татьяны и тайну отношений покойного князя к жене стоявшего перед ней человека».
Их нечего стесняться. Она решила их оставить в кабинете.
— Встань! — властно сказала она. — Бог тебя простит.
