«Холопская кровь… — мысленно повторяла она до физической боли тяжелое для нее оскорбление, — я тебе покажу эту холопскую кровь, князь Луговой…»
Когда князь уехал, Таня была позвана княжной в ее комнату.
— Вообрази, Таня, князь не нашел особенно большого сходства между мной и тобой… — сказала княжна.
— Вот как… — протянула Татьяна, стараясь казаться совершенно покойной. — Это, впрочем, так понятно…
— Почему?
— Да потому, что влюбленные, во-первых, как известно, слепые по отношению всех, кроме предмета их любви, а во-вторых, любуясь вами, он, конечно, не может допустить и мысли, что есть другая, похожая на вас…
— Значит, ты думаешь, что он в меня влюблен?
— Если до сих пор я это думала, то теперь я в этом уверена.
— Что так?..
— Я видела, как он на вас смотрит.
— Как же?
— Да как кот на сало.
Княжна покраснела. Татьяна Берестова все же из атмосферы девичьей вынесла некоторую несдержанность в выражениях.
— Ах, если бы ты была права! — воскликнула княжна.
— Не беспокойтесь, ваше сиятельство, права я, права.
По последнему вопросу о чувствах князя Сергея Сергеевича к княжне Людмиле разговоры повторялись почти каждый день. Деланное спокойствие Тани, с которым она была принуждена вести эти разговоры, все более и более внутренне озлобляло ее против княжны и князя. Все чаще и чаще приходило ей на мысль его выражение: «холопская кровь» и вслед за этим слагалась мысленно же угроза: «Я тебе покажу, князь Луговой, холопскую кровь!»
Во время одной из прогулок князя и княжны по зиновьевскому саду они подошли к стеклянной китайской беседке, стоявшей в конце сада над обрывом. Из беседки открывался прекрасный вид на поле и лес. Был шестой час вечера, и солнце уже не обжигало земли своими все же ослабевшими после полудня лучами. Княжна Людмила и князь Сергей Сергеевич вошли в беседку.
— Ах, князь, как я боялась одного места в вашем парке, — вдруг сказала княжна, когда они опустились на круглую скамейку, устроенную внутри беседки и окружающую столик.
— Какого?
— Этой таинственной беседки, замкнутой громадным замком.
— Чего же вы ее боялись?
— Разве вы не знаете, князь, легенду о ней?
— Как же, слышал, и несколько раз.
— И знаете, князь, я вам теперь признаюсь, когда вы за обедом у вас, после погребения вашей матери, сказали, что лет сто тому назад один из князей Луговых был женат на княжне Полторацкой, я подумала…
Княжна Людмила вдруг остановилась и густо покраснела. Она только сейчас сообразила, что напоминание с ее стороны об этих словах князя похоже на вызов, на предложение.
«Это может совершиться и теперь, если только она меня любит», — промелькнуло в уме у князя Сергея Сергеевича, и он особенно любовно посмотрел на покрасневшую, как маков цвет, княжну Людмилу.
Яркий румянец, разливающийся во всю щеку, особенно идет к брюнеткам. Лицо блондинки прелестно только тогда, когда румянец на нем нежен, как лепестки еще не совсем распустившейся розы.
— Что же вы подумали, княжна?
— Нет, я не скажу…
— Почему же?
— Все это глупости… Может быть, это и не так.
— Скажите… Вы окончательно измучаете меня… Я любопытен.
— Говорят, это качество свойственно только женщинам… — повернула было разговор княжна, но князь не отставал.
— Скажите, пожалуйста, скажите…
— Я подумала, что не эту ли самую бывшую княжну Полторацкую замуровал ее муж, князь Луговой, в этой беседке.
— Если эта княжна Полторацкая, жившая сто лет тому назад, была так же хороша, как вы, княжна, то я понимаю своего предка, при условии, впрочем, если эта легенда справедлива.
— А вы ей не верите? — спросила княжна Людмила, все еще красная как рак, но теперь уже от последних слов князя, не поднимая на него глаз.
— Конечно, не верю… Бабьи россказни, и больше ничего… Просто там заперты какие-нибудь садовые инструменты, лопаты, грабли…
При этих словах княжна взглянула на князя. Смущение ее уже прошло.
— Было бы очень интересно это узнать наверное…
Князь вздрогнул. Желая порисоваться перед любимой девушкой, он усомнился в верности передававшейся из рода в род семейной легенды, а отступление теперь считал для себя невозможным.
«Пустяки, конечно, ничего подобного не было, бабьи россказни», — пронеслись в его голове как бы убеждающие его самого мысли.
Молодость и вольнодумство во все времена идут рука об руку, а в описываемое нами время в столичную жизнь вместе с французским влиянием последнее стало приливать с особенной силой. Князь Луговой не избег этого влияния. Если он не был в глубине своей души вольнодумцем, то старался хотя показаться им. Это-то старание и побудило его усомниться перед княжной в семейной легенде.
— Нет ничего легче убедиться в этом, — с напускной небрежностью уронил князь.
— Как же это?
— Я завтра прикажу сбить замок, вычистить беседку, а послезавтра я попрошу княгиню, вашу матушку, прокатиться с вами в Луговое, и мы будем пить чай в этой самой беседке.
— Что вы, князь, нет, нет, не делайте этого, — взволнованно сказала княжна.
— Почему?
— Да разве вы не знаете… На эту беседку наложен запрет под угрозой страшного несчастья тому из князей Луговых, который осмелится открыть ее.
