В Лан возвращаться было нельзя. Как и в Руан. Нельзя было последовать за отцом в Лотарингию – во-первых, Гизела не знала, где эти земли, во-вторых, непонятно было, где именно находился сейчас Карл. Не сможет она найти и путь в монастырь в Шелле, где сейчас жила ее мать. До сих пор принцесса шла домой, но теперь ее лишили дома.
Вскоре у девушки заболело горло от рыданий. Чтобы не проливать больше слез, Гизела принялась проклинать Гагона. Она не была обучена ругательствам, зато весьма красноречиво призывала кару Божью – несомненно, Господь накажет этого отступника за его прегрешения. Гизела смутно припоминала, как в детстве услышала разговор взрослых о том, что кто-то подло убил епископа Фулька.[14] Бог наказал убийцу: в теле преступника теперь горело негасимое пламя, его мучила неутолимая жажда, а ноги опухли.
Такую же судьбу Гизела призывала для Гагона, но постепенно в ней гасла уверенность в том, что Господь накажет предателя. Хотя Гагон и хотел ее убить, Гизела была всего лишь дочерью короля, и притом непокорной. Она ведь ослушалась отца! Может быть, все, что происходит теперь, – это кара Божья и Гагон – не порождение тьмы, а орудие Господа?
Но была это справедливая кара или же жестокая насмешка судьбы, действовал Гагон так, как повелел ему Господь, или нет? Гизела не знала, как ей жить дальше.
У нее осталась только Руна – и больше никого.
<p>Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года</p>Всадники приближались. Арвид замер, прислушиваясь, и мать настоятельница испугалась, что он из упрямства не станет бежать и предпочтет встретить врагов лицом к лицу, а не следовать за ней в монастырь. Женщина ни на секунду не усомнилась в том, что к монастырю приближались враги.
Наконец Арвид встрепенулся, словно очнувшись, и последовал за ней к воротам.
Они успели как раз вовремя. Настоятельница закрыла ворота и задвинула засов. Скрип заглушили крики всадников и топот копыт. Вскоре в ворота застучали. Хотя дерево и было надежным, настоятельница испуганно отпрянула. Судя по шуму, снаружи стояло по крайней мере с полдюжины мужчин, и все они требовали впустить их.
– О Господи! – выдохнул Арвид.
Впервые с тех пор, как он узнал правду, на его лице отразилось что-то еще, кроме презрения. Это был страх. Настоятельница мотнула головой в сторону трапезной, давая понять, что она должна позаботиться о сестрах, в то время как юноша может подождать здесь.
Монахини были так же испуганы этой попыткой вторжения, как и она. Сестры наперебой гадали, кто же эти люди, подъехавшие к монастырю. Сестра-наместница пыталась успокоить своих подопечных, но ее слов не было слышно из-за криков. II только когда в комнату вошла настоятельница, воцарилась тишина.
Все смотрели на нее с надеждой и страхом. И не важно, что она только что отказалась от своего поста, – в час беды все полагались на свою матушку.
Сестра-наместница обратилась к ней первой.
– Кто… Кто это там? – спросила она.
Настоятельница чувствовала, как дрожат ее губы. У нее было так много врагов – и все они могли угрожать жизни Арвида.
Повинуясь порыву, аббатиса пожала плечами – и это оказалось ошибкой. Увидев, что даже она не знает, кто пытается ворваться в их монастырь, сестры впали в отчаяние.
