Распахнув дверь, Руна вышвырнула горящие обломки стола наружу. Послышался чей-то крик – северянка не промахнулась. Будто обезумев, Руна швыряла один горящий обломок за другим, а пламя поднималось все выше, и клубы дыма становились все гуще.
Но ее триумфу не суждено было длиться долго. Словно издалека северянка услышала злорадный хохот Тира, и тогда она поняла: этой ночью она умрет.
Таурин долго сомневался, стоит ли ему следовать совету Тира, и теперь, когда пленник зашелся диким хохотом, эти сомнения лишь усилились. Пожар, ветер, языки пламени – от всего этого Таурину становилось не по себе. Дым разъедал ему горло.
Франк отвернулся от горящего дома. В последние дни ему часто приходилось отворачиваться, чтобы не смотреть на обезображенное лицо Тира. А пленник не умолкал – то нес какую-то чушь, будто малое дитя, и насмехался над Таурином, то переходил на заговорщический шепот: «Я знаю Руну… я выслежу ее для тебя… я знаю, как загнать ее в ловушку…» Тир повторял эти слова вновь и вновь.
И северянин не солгал. Он действительно нашел двух беглянок и устроил все так, что девушки попали в безвыходное положение. И все же это еще не означало, что безумцу можно доверять. Конечно, Таурин и не доверял ему, но каким-то чудом Тиру удалось заморочить ему голову: франк сделался безвольным и раздражительным, в нем росло желание позволить чужаку не только говорить, но и принимать решения. К тому же Таурина преследовали воспоминания. Днем они были прекрасны – сны наяву, ярче самой яви, мечты, в которых можно было скрыться от мира. Таурин думал о своей возлюбленной… вызывал в памяти милые черты, наслаждался ее красотой.
Но теперь, когда над землей воцарилась ночь и впереди бушевал пожар, воспоминания напали на франка, словно дикие звери, готовые когтить его душу. В таких воспоминаниях нельзя было укрыться от яви, в них не было и следа красоты. Напротив, они призывали все ужасы мира. И Таурин никак не мог их отогнать.
Шум прошлого, казалось, заглушал звуки настоящего. Пылающий корабль распался на части на глазах у Таурина, а вот дом, объятый пламенем, еще стоял. Пожар жадно, но почти в полной тишине пожирал крышу. И только хохот Тира отвлек франка от воспоминаний. Солдаты тоже рассмеялись.
Таурин повернулся.
Да, они смеялись – смеялись над тщетными попытками девушек отогнать врагов, смеялись над их страхом и гневом, смеялись над этими горящими обломками, которые Руна, та самая девушка в волчьей шкуре, швыряла из дверного проема. Казалось, что солдаты заразились безумием Тира. Девушки боролись за выживание, но для солдат все это было лишь игрой, пустым развлечением.
Собственно, нельзя было сказать, что девушки боролись… Это делала только одна из них… Руна. Руна, девушка с короткими черными волосами. Руна, вооруженная ножом. Руна, с амулетом и волчьей шкурой. Руна, чье сильное тело совсем недавно прижалось к его чреслам. Руна… Таурин готов был отпустить ее, если только она отдаст ему принцессу. Руна… Таурину хотелось крикнуть ей: «Сдавайся, и я сохраню тебе жизнь!»
Но Руна не сдавалась, хотя ее борьба была бессмысленной. Эта девушка не сдавалась, несмотря на то что вот-вот задохнется или сгорит. Да, Руна вела себя отважно, пусть и не очень разумно. Сам Таурин всегда предпочитал действовать мудро. Если не было другого выхода, следовало сдаться, чтобы сохранить свою жизнь, так он считал. Но сейчас эта мудрость казалась ему трусостью. В то же время франк засомневался в том, было ли его решение таким уж разумным. Стоило ли делать ставку на Тира? Стоило ли позволять ему вмешиваться в ход событий и выслеживать беглянок?
То, что северянину действительно удалось найти Руну и Гизелу, не вызвало у Таурина уважения. Теперь франк подозревал своего пленника в служении темным силам: Тир не только умел прекрасно ориентироваться в лесу, отличая человечьи следы от звериных, он еще и понимал язык птиц. И язык ветра. Да, это ветер рассказал ему, где теперь беглянки. Это птицы указали ему путь на этот хутор. Хутор, где Тир расставил свою ловушку.
Таурин понимал, что глупо ловить девушек с помощью хитрости, как будто дюжина солдат не смогла бы скрутить их в открытом бою. Ну и что, что Руна убьет пару его подопечных? Какое ему дело до жизни этих мужланов, которые теперь заходятся омерзительным хохотом? Да, они хохочут – все громче, все презрительнее. И смеются они уже не над Руной, не над франкской принцессой, а над ним. По крайней мере, так мнилось Таурину.
