По осколкам холодного шелка,
За слезой, укатившейся вдаль,
Я рисую замерзшей иголкой
Ледяную, сырую печаль.
Облупившейся краской слетают
Мои дни, потерявшие суть,
И в поблекших глазах потухают
Угольки улетевших минут.
Траур лентой клубится в тумане,
Ураган улегся и затих
На руинах забытого храма,
Что я строила в грезах своих.
Мне остался от прошлого призрак:
Он приходит кошмаром во сне,
А потом потухает в тумане
При печальной, поблекшей луне.
Мне осталась надеждой на смелость,
Из двух капель тебя и меня,
Лишь прекрасная девочка. Верю,
Что она не покинет, любя.
И в ночи, просыпаясь со стоном,
Я бужу ее хладной рукой,
Чтоб на личике милом блеснули
Изумрудами боль и покой.
Я в глазах ее, дивно–зеленых,
Затуманенных негою сна,
Вижу тени убитых влюбленных,
Коих тьма развела навсегда.
Тот один почивает навеки.
Та одна — только призрак живой.
А ребенок смыкает вновь веки,
Мне даря пустоту и покой…
Снег шел всю ночь. Белое одеяло раскинулось кругом, скрыв всю грязь, все изъяны местности, а вместе с ними и всё красивое, элегантное, оригинальное и необычное. Укутало пригород Лондона холодным, идеально–красивым серебристо–белым покровом. Он скрывал следы всего живого и неживого. Режущая, болезненная белизна — всюду.
Снегопад уже кончился, но редкие снежинки всё еще срывались то и дело с неба и, кружась, опускались на белый ковер, вплетались в него, сливались с блестящей в лучах зимнего солнца гладью.
Гермиона сидела на крыльце утонувшего в сугробах дома, укутанная в теплую шубу и, жмурясь от холодных лучей, смотрела вдаль. Там, впереди, — поля и крыши поселка, что располагался за ними, утопали в чистейшем снегу. Зимнее солнце сделало белый ковер искрящимся, ярким. Больно было смотреть и сложно оторвать взгляд от этого блеска, от этой бесконечной белизны.
Вот уже час сидела Гермиона на крыльце. Ее ноги в тонких сапожках продрогли, губы посинели — но женщина не находила в себе сил встать и вернуться в дом, уйти от этой сияющей чистоты. Она хотела заставить снег проникнуть внутрь, окутать чувства и мысли, укрыть, как он укрыл всё кругом, былое, спрятать его под безбрежной чистотой. И пусть потом снег стает, превратится в грязь, обнажит скрытое ныне, сделав его еще хуже. И будет еще больнее. Пусть. Только бы хоть какое-то время можно было вот так сидеть и чувствовать чистоту и белизну всего, всего кругом: внутри и снаружи…
На дороге, не видной из-за дома, раздался гул подъезжающей машины. Еще пару часов назад прибывший не смог бы проделать своего маневра — утром Гермиона слышала, как кто-то из соседей вызывал из ближайшей деревни трактор, чтоб расчистил утонувшую в снегу проезжую часть.
Женщина отметила всё это где-то на заднем плане сознания, не отрывая взгляда от снежно–белых полей за оградой…
Невдалеке послышались возня и голоса, скрип шагов, стук открываемых ворот.
«Миссис Томпсон приехала», — подумала Гермиона, всё еще глядя вперед.
Стэфани Томпсон была хозяйкой дома справа — добродушной пожилой женщиной, лучшей подругой миссис Грэйнджер, приемной матери Гермионы. Она часто заходила по вечерам «на чай».
Миссис Томпсон за забором говорила что-то возбужденным голосом — но закутанная в толстый шарф молодая ведьма не разобрала слов, да и не прислушивалась. Она была раздосадована тем, что люди нарушили ее единение с природой, с этим белым снегом, с этой неопороченной чистотой.
— Гермиона! — раздался удивленный и радостный мужской голос из-за соседского забора. — Ты ли это?!
Женщина стряхнула оцепенение и повернула голову. Из-за невысокой ограды, разделявшей дома, ей радостно улыбался старый приятель детства Робби Томпсон, повзрослевший и возмужавший, но, в сущности, как это ни странно, не слишком-то изменившийся за те шесть или семь лет, которые прошли с момента их последней встречи.
— Робби! — с неподдельной радостью воскликнула Гермиона, поднимаясь и стряхивая снег. — Мерлин, сколько же мы не виделись?!
Молодой человек добродушно и задорно рассмеялся, окидывая ее оценивающим взглядом.
— Лет шесть! — заметил он, успокаиваясь. — А я приехал к родителям, поживу тут какое-то время. Получил работу в Лондоне. Ты что? Вспомнила родных, перелетная птичка? Надолго здесь?
