— Ну что? — тихо спросила наследница Темного Лорда вслух. — Как прошло лето? Какие планы, Гарри?
Парень прошел в комнату и приблизился к окну. Рон с глубочайшим интересом уставился на него, а Джинни напротив демонстративно отвернулась.
— Я возвращаюсь в Хогвартс, — объявил Гарри Поттер. — Это последняя воля Дамблдора.
* * *
— Он прилетел ко мне в первую ночь у Дурслей, — говорил Гарри деревянным голосом. — Феникс. Патронус–феникс. Последний привет от Дамблдора. — Он умолк, но потом опять заговорил глухо и безжизненно. Было заметно, что слова давались парню с большим трудом. — Просил прощения. За то, что оставил меня. Передал, что я достаточно силен, чтобы пережить всё это. И он просил меня закончить школу. Просил вернуться туда ещё раз и учиться прилежно, ради него.
«Учись хорошо», — пронеслось в мыслях Гермионы, и она с трудом сдержала улыбку от диковатого сравнения, возникшего в голове. Об Альбусе Дамблдоре у нее теперь составилось новое мнение, сильно отличное от того, зачастую слепого, восторженного восхищения, которое она испытывала к старому мудрому директору раньше.
«Я никогда не отрицал его силы. Дамблдор — могущественнейший волшебник. Я не уставал поражаться также и его ловкости, и его уму. Мне было чему поучиться у Альбуса Дамблдора, Кадмина. С самого начала, как только я его узнал, он, казалось, видел меня насквозь. Тогда. А это более никому не удавалось.
Всю свою сознательную жизнь я играл с Дамблдором в шахматы, но не сразу понял, что и он увлеченно играет со мной. И что для него эта партия со временем стала единственным смыслом существования.
Дамблдор давно искал достойного соперника, он скучал. Когда-то в молодости будущий директор Хогвартса увлекся другой игрой, но ту он воспринимал иначе. Верил, боролся, строил грандиозные планы… И серьезно обжегся в конце. Тогда, мне думается, Дамблдор дал себе зарок не увлекаться больше строительством нового мира. И с годами сильно заскучал. Нереализованный потенциал сводил его с ума, но Дамблдор боялся затевать игру на пустом месте, чтобы снова не вышло катастрофы.
И тут появился я.
Он сразу почувствовал скрытую во мне опасность и решил, что настал час проявить все свои качества, чтобы уберечь магический мир от моих посягательств. Благородно. Но он снова слишком увлекся игрой.
Она стала для него всем, но вместе с тем превратилась со временем всего лишь в игру. Игру всей жизни. Но игру. Шахматную партию. А в шахматах, как известно, принято при необходимости жертвовать фигурами. И выстраивать такие комбинации, чтобы жертвы эти принесли наибольший эффект.
Я пытался победить смерть, я пытался реализовать свои идеи мироустройства, я строил империю — а Дамблдор лишь играл со мной в шахматы. И, надо признать, это был достойный и очень опасный соперник.
Он множество раз рушил сложнейшие мои замыслы, крушил грандиознейшие планы. Он поставил мне не один опаснейший шах — но он боялся выиграть эту партию окончательно. Потому что это грозило скукой — наистрашнейшим врагом великого ума.
А после нескольких самых крупных побед Дамблдор поверил в свое всемогущество. Поверил в то, что ему ведомо всё, что он лучший в мире кукловод — и его кукольный театр приносил ему немалое моральное удовлетворение. Его куклы им восхищались. И это повальное раболепие сыграло в итоге с ним злую шутку. В том огромном сундуке, где Дамблдор хранил своих марионеток, скопилось слишком много послушного тряпья, и за этим тряпьем кукловод не заметил, что некоторые игрушки начинают обрывать свои нити.
О том, что у этих кукол к тому же были сердца, я говорить не стану — ибо сам, когда нужно, легко забываю о чувствах своих подданных. Единственное различие в том, что я всегда понимал, что это — лишь мои подданные. А Альбус Дамблдор предпочитал верить, что в кукольном домике живут его родные дети, любимые чада.
Самообман — вот слабость, которая погубила Дамблдора. Слабость, которая стала прогрессировать, едва он позволил её себе. А это случилось, как только старик затеял со мной свою шахматную партию…
И к старости он стал глуп — да, Кадмина, именно глуп. Мудр и глуп одновременно. Просто при всей своей силе, при своем разуме, при всех своих качествах он начал пагубно верить в тот образ, который придумал себе о людях; верить в то, что в каждом есть добро — в той интерпретации, которую он сам для себя сочинил. И что это добро в них можно использовать.
Даже в минуту своей гибели он верил в преданность Северуса Снейпа. Считал, что знает о нем достаточно, что Северус впредь будет верен — и только ему. По странной причине возомнил себя благодетелем человека, исковерканные жизнь и судьба которого аккуратно вписались в его блистательный хэллоуинский гамбит[18]. Но человек, смирившийся из-за чувства вины, никогда не будет предан по–настоящему. В нем таится обида. И когда-нибудь она выливается наружу — в особенности если постоянно давить на и без того хлипкую плотину. Дамблдор сам, своими же поступками, заставил Северуса сделать окончательный выбор. Выбросить прочь давно оборванные нити.
