Поборов желание выдернуть руку, Роанна дождалась, пока мастер выпустит ее сам. Медленно, словно во сне, развернулась и пошла по направлению к дому. Нужно еще зайти к Кир-ше, забрать жалование… От поцелуя руку жгло, словно огнем.
Зачем он это сделал? Что хотел этим сказать? Возможно… Нет, глупости, она все себе придумала. Обычный жест вежливости, ничего личного.
А ведь мастер не знает, что в пригороде Мерны живет ее бабка. Почему, ну почему этот заказчик позвал его работать именно в столицу?
Знаки повсюду, так бабка говорила. Может, это тоже знак? И Роанна обещала подумать. А если… и впрямь вернуться? Бабка ждет… Роанна только сейчас ощутила, насколько сильно соскучилась по поместью: по наваристым борщам Огар-ла, по брюзжанию Марты, по своей своенравной Мелиссе и сварливому с виду, но доброму в душе Зарию, по увальню и весельчаку Балю. И даже по этим сумасшедшим Сальке с Ману соскучилась тоже.
Снежинки за окном бесновались в суматошном вихре. В сгустившейся темноте началась пурга. Но теперь день прибавился, и темнело незадолго до ужина, с которого Гведолин только что вернулась в свою комнату.
Зима перевалила за середину.
Огонь в камине трещал радостно и задорно. Отсветы его ложились на мягкий полосатый коврик — уютный, домашний, сплетенный вручную, — на котором было так удобно сидеть, греясь, и протягивая руки к пламени. Часы с мерно тикающим маятником, вплетающимся в песню огня точным ритмом метронома, не позволяли мыслям растекаться, утягивая за собой сознание в сладкую полудрему.
А спать хотелось. Особенно после жареных куропаток, которых закусывали хрустящей квашеной капустой, как обычно, приготовленных Огар-ла с особой любовью и рвением. Особенно после того, как Гведолин сегодня подняли в пять утра, умоляя подлатать стража спокойствия, которого в драке порезали ножом. Обычно, стражи не обращаются к ней за целительскими услугами, предпочитая ученых докторов, но этот, почему-то, пренебрег общепринятыми традициями. А она не привыкла отказывать никому.
Но засыпать нельзя. Плохая привычка — спать вечером. Нужно перетерпеть хотя бы пару часов.
Из ящика письменного стола Гведолин извлекла жестяную коробочку — черную, расписанную золотыми цветами и птицами. Помниться, она привезла ее из самого Лимна. Как давно это было… Тридцать восемь или даже сорок лет назад…
В коробочке хранился душистый, терпкий, неизменно ароматный табак самого высшего сорта.
Курила она редко. Обычно, в минуты душевного смятения или когда нужно было что-то серьезно обдумать. Как сейчас.
Дурацкая привычка, в самом деле. От Шебко чего только не наберешься…
Плотно набив трубку табаком, Гведолин несколько раз чихнула, потянулась за тонкой деревянной щепой для розжига. Сунула ее в камин — огонь добродушно лизнул подношение. Прикурила, затянулась.
Замерла.
И выдохнула струйку теплого дыма.
Мысли взбодрились.
Нужно, нет, просто необходимо все рассказать Калену. Про него самого. Про то, что его волчья ипостась, спящая все эти годы, неизвестно как и непонятно почему пробудилась. И теперь мир для него, ровно, как и для всех них в свое время, уже никогда не станет прежним. Бывшие друзья — из людей, скорее всего, станут врагами. Черное обернется белым, а белое — черным. И будет всегда не хватать знаний. И будут терзать сомнения и соблазны. И будет мучительно душно, до слез, и обидно, до тошноты, от ненависти к себе. От того, что ты — не такой как все. От того, что ты — другой. От того, что тебе не место в этом черством мире.
А еще будет очень страшно. Потому что в любой момент о тебе могут узнать дознаватели. Раньше ловили и казнили всех нелюдей, без разбора. Но Гведолин, наверное, повезло, она — ведьма. Помниться, аккурат после рождения Элины, ведьм перестали массово сжигать на кострах. Ведь пока в ведьме спит стихийный дар, она не опасна для общества. Выдадут письменное свидетельство, нужно будет проходить проверки. Раз в три месяца. Или чаще. Как решит поставленный над ведьмой дознаватель…
Гведолин поежилась. Подавилась и закашлялась табачным дымом. Что-то она недопустимо разнервничалась. И курение в этот раз не помогает.
Надо рассказать, надо. Но как?
Кален не поверит. Подумает, старуха из ума выжила.
Тогда лучше показать. Да, лучше показать и тогда…
Она отвлеклась. Стук шагов по лестнице. Шумное дыхание. Едкий пот, выделяющийся в период чрезвычайного волнения или опасности.
Вскочив, Гведолин в несколько шагов перепорхнула комнату, растворила дверь, нетерпеливо дожидаясь, пока Марта поднимется по лестнице.
— Госпожа Гведолин, ох, госпожа… — Марта упорно не хотела звать ее только по имени и на «ты», как делали все остальные слуги, когда не находились при посторонних.
Трубка выпала из руки. Такое причитание, несвойственное старой экономке, не предвещало ничего хорошего.
— Что случилось?