Относительно боязни избаловать. Странно, да: как панически российские мамы боялись избаловать своих детей и от этого лишали их необходимого внимания. Некоторые, впрочем, наоборот, гордились тем, что ни в чем своим детям не отказывают, и это выражалось в стоянии в очередях, обивании порогов магазинов, поисков блата, левой работе дотемна для того лишь, чтобы восхищаться потом собой – ах, да как же я себя не жалею, чтоб дите лишний мандарин съело! Это, конечно, похвально, детям и вправду надо отдавать самое лучшее. Но не пихать во все дыры, а потом попрекать куском: мол, вот ты съел ягодку и не подумал, что мама за этими ягодами два часа в очереди стояла! Вот ты бросил сумку на пол, а я эту сумку на толкучке за дикие деньги купила, а сама жру сухие бутерброды и хожу в морозы без сапог! И что чувствует ребенок – не избалованная дрянь, а обыкновенный, адекватный ребенок, которому одинаково вкусны и грильяж в шоколаде, и петушок на палочке, который душу продаст за полчаса игры с мамой в прятки или в куклы, – что он чувствует, когда его заставляют буквально шантажом (вот ты не кушаешь, а у мамы сердце болит) принять подарки, а потом через минуту объясняют, как он, неблагодарная сволочь, пожиранием-надеванием этих подарков матери жизнь сокращает. А?
И ведь именно такие мамы никогда не чувствуют угрызений совести по поводу каких-то детских проблем. Другая-то, может, и задумается – мол, недокормила, недоодела, много дома не была… Ну а те-то, кто в собственных глазах «костьми ложится», профессиональные жертвы, они изначально безупречны. Они не могут быть неправы. Ведь они столько сил тратят – а на что, если честно? Чтоб дитю было хорошо? Дитю хорошо, когда ему тепло и сыто, а мама гладит по головке. А когда мама приходит затемно, злая, как оса, после мотания по магазинам, и с порога «отоваривает» дочку пощечиной: «Ах ты, дрянь, даже посуду не помыла! А мать убивается», кому от этого хорошо? Матери? Дочери?
И напоследок пример из серии «боится избаловать». Я год назад лежала в реанимации, была у меня докторша. Так вот она мне рассказывала, что привезли родители как-то двенадцатилетнюю девочку, что-то у нее неизлечимое с легкими было, генетическое заболевание… Так вот мамаша в первую очередь (а девчонка не дышит и давление около нуля) доктору и говорит, вы, мол, ей ничего насчет неизлечимости не рассказывайте. Ну, врач понял: зачем девочке остаток жизни портить, жалко ребенка, пусть последнюю пару лет о смерти не думает. Да нет, говорит мамаша, не в этом дело – она как узнает, что умирает, на шею нам с отцом сядет и ножки свесит. Ни по дому не будет помогать, ни в школе как следует учиться. Не хотим, говорит, баловать.
О как! А то, что через полтора-два года баловать будет некого, до мамаши вроде бы не дошло…
Читая умные комментарии, я чувствовала, что становлюсь сильнее, увереннее в себе, учусь уважать себя – то, чего прежде в моей жизни не было вообще. Самоуважение и чувство собственного достоинства были задавлены. Нет, не мертвы, но задавлены. Я никогда прежде не позволяла им «поднимать голову», а уж тем более никогда не руководствовалась этими качествами в своих поступках или отношениях с людьми. В подсознании сидело убеждение, что я не имею на это права. Поэтому, если меня кто угодно бранит, ругает и поносит, этот кто угодно, безусловно, право на это имеет, а я не должна защищаться, ибо я – ничтожество. Отвратительное ощущение, должна вам признаться! Прожить так большую часть жизни – и стыдно, и грустно, и безнадежно, ведь ничего невозможно повернуть вспять, прожитые годы, вся юность и молодость не вернутся никогда, и начисто жизнь не переписать.
Помимо комментариев замечательных моих читателей, я продолжала получать письма с историями, которые доказывали, что моя судьба не только не уникальна, но в каком-то смысле типична для сотен, тысяч, десятков тысяч. И мои страдания, увы, знакомы многим таким же, какой я была еще в недавнем прошлом, то есть сломленным и несчастливым людям, которым не дает жить адская душевная боль…
Наталья:
По поводу рассматриваемой проблемы: удивляет, как долго эта тема замалчивалась. Как трусливо бежали от ее обсуждения. Когда я в ранней молодости попробовала заговорить с подругой о своем ужасном детстве, она сделала постное лицо и заявила, что родители, какие бы ни были, – все равно родители, и обсуждать их подло. Я замолчала на долгие годы. Моей матерью восхищаются все ее знакомые – куда мне одной против их всех. Кажется, я даже поверила им. И чудом выжила… Потому что отчаяние того, израненного ребенка все равно никуда не девается. Оно прорвалось у меня в 35 лет в жесточайшем нервном срыве, который привел меня к врачу. А дальше началось осознание.
Женя:
