Было уже за полночь. Мы сошли по пропитанным сыростью ступеням крыльца, и темные волосы мамы вместе с плюшевой, такой ласковой на ощупь жакеткой слились с чернотой. Город притаился, не выдавая себя ни единым отблеском огня. В тишине визгливо пропели и замерли наши шаги.
— Бам! — я вздрогнул. — Р-р-р, — проворчало по крыше.
— Ты не бойся, мам, — сказал я, нащупав в кармане заржавелый осколок от фугаски.
— Тебе не холодно?
— Нет.
Мы обошли весь двор до самого сквера, откуда терпко сквозило морем. Желтый язык прожектора вылизал нависшие облака.
Под навесом, где висела на проволоке снарядная гильза — сигнал тревоги, обняв меня, мама стала рассказывать про зимние забавы своей юности.
Я еще помнил снег. От него пахло свежестью. И вовсе не трудно было представить, как летишь на санях, придавленный кучей малой, с самой вершины горы. Грудь мою забивал стылый, режущий воздух. От гиканья парней и визга полозьев замирало нутро. И медленно отходили колени на ледяном, нескончаемо длинном раскате реки…
— Ма, вот бы опять на Урал?
— Да… Мы бы с тобой в лугах саранок накопали. Самое лакомство для ребят.
Мне нравилось сидеть вот так, вдвоем с мамой, особенно в те вечера, когда она брала в руки гитару. Склонив голову на плечо, так что темно-карие глаза ее были почти вровень с моими, она раздумчиво перебирала струны и пела про судьбу-кольцо, про то, как «сидел рыбак веселый на берегу реки, а перед ним по ветру качались тростники». Рыбак-то был веселый, а мелодия протяжная, грустная. Но мне все равно еще и еще раз хотелось услышать историю его необыкновенной любви. Подобно большинству мальчишек, на людях я стыдился всяких нежностей. Погладь меня мама по голове при ком-нибудь из ребят — тотчас отшатнусь, как от ожога. А дома, наедине, нисколько не стыдно было и самому прижаться к ней и чувствовать всем существом своим, что есть у меня самый добрый и понятливый в мире человек — мама.
Гитара и в том году висела на стене нашей комнаты, мама часто обтирала пыль с нее, семиструнной, а в руки давно уже не брала, говорила, что гитара расстроена…
То была до обидного спокойная ночь. Не летали самолеты. Молчала гора Батарейка — городской бастион. Никто из шпионов не рискнул выползти из соседнего оврага, где свирепствовали заросли ежевики и крапивы.
Когда чуть-чуть развиднелось, я сбегал за корзинкой и собрал под дубом долгожданную ночную дань. Очень скромной оказалась она, и все же мне очень хотелось увидеть Ваку в тот момент, когда он придет за желудями. То-то поскучнеет сразу.
Захлопали двери. От сараев, где стояли печурки, потянуло дымком. Я уже собрался уходить, когда из-за угла; позевывая, нарисовался Тока с жестяной банкой в руке.
— Здорово, — небрежно бросил он, словно мы каждый день встречались с ним спозаранку под дубом. Но на корзину все-таки зыркнул и небрежно бровью повел. Вот только с банкой не знал, что делать. В руках ее повертел и так и эдак:
— Слыхал, будто школу нам опять освобождают?
— А как же желуди?.. Ты что говоришь?
— Гарька трепанул. Но вроде точно, приказ им такой. — Тока махнул рукой в сторону гор, откуда погромыхивало иногда в тихую погоду, и прилизал волосы пятерней. Так он всегда делал, чувствуя за собою неловкость.
— А когда они?
— Наверное, чухаться не будут. Сам знаешь, у них раз, два — и ваших нет.
Мы взяли большой мешок, тот самый, с которым тетя Валя ходила в горы менять одежду на кукурузную муку, и сыпали, сыпали в него желуди, поражаясь прожорству дерюжной пасти. Когда подоспевший Вака выгреб из своего кармана последнюю горсть желудей, собранных спозаранку за санаторной оградой, мешок не вырос и наполовину. Мы огорошенно потоптались вокруг. Еще бы хоть полведра. Да где найдешь, если даже овраг обыскан сверху донизу не однажды.
Тогда-то я и бухнул про Зойкин двор. Спохватился, что напрасно сболтнул, но остановиться не смог, и совсем уже невкусно промямлил, как ходят там прямо по желудям, а они щелкают под ногами.
— Г-где это? — От волнения у Ваки вытянулась худая шея.
— Давай беги, как же… Зойка… — В знак небрежения к моим словам Тока хотел поэффектнее сплюнуть, как Гарька, но цыкнул себе на рубаху и заелозил рукавом. — Ждали нас там.
Прекрасный был повод замять разговор. Я даже согласился, что, может, сейчас в том дворе действительно ничего нет.
— И не было, — напирал Тока, уловив мою слабину. — Нашел кому верить. Зубы ее видал?.. Какие, какие! Редкие. Значит, вруша.
Новость ошеломила меня. Но и обидно стало за Зойку. Разве она виновата, что у нее такие зубы? Да и на врушу она совсем непохожа. Наоборот, глаза ясные, в сторону не косят.
Я вспомнил Зойкины глаза и почувствовал, что если сейчас соглашусь с паршивой Токиной приметой, то никогда уже не смогу запросто подойти к Зойке, сказать ей «здравствуй» и после долго буду презирать себя.
— Есть там… желуди.
— Сейчас есть? — поразился Тока.
— Ну конечно! — радостно подхватил Вака. — Много-премного. Аж под ногами — тах! тах!
— Сам не видел и говоришь, что есть? — дожимал меня Тока.
