Немного помедлив, он выдвинул ящик письменного стола и принялся ворошить в нем бумаги. Бумаг собралось много, вперемешку с тетрадями, и в верхнем ящике, и в других. Быть может, копились они не один год. Степан Захарович ловко перебирал их пальцами, будто считал деньги. Иногда замирал, удивляясь чему-то, и осуждающе крутил головой. Мы терпеливо ждали, пока не забренчал звонок.
— А, черт! — сорвалось у директора. — Понапишут тут…
— Сте-епа, — укоризненно произнесла моя покровительница.
— Извини, извини.
Впору было сгинуть от стыда и неловкости. А Зинаида Федоровна, склонив голову набок, с интересом наблюдала, как нервно бегают пальцы супруга. Наконец, Степан Захарович сказал: «Уф-ф!», вытащил на свет божий то самое обращение, промокнул платком лысину, и мы чинно двинулись в класс: директор впереди, я — замыкающим.
Последующие минуты плохо запомнились мне. Лица одноклассников маячили в мутной зыби. Едва поздоровавшись со всеми и помянув про письмо из редакции, директор ободряюще похлопал меня по плечу: давай, мол, держи речь. Вот подставил меня Степан Захарович так подставил! Не готовил я себя к такой ситуации, полагая, что начнут разговор сами учителя, да не в классе, а на общешкольной линейке. Во рту стало сухо, в голове — пустовато, но язык еще не совсем присох к небу. Я ухватился за спасительный текст обращения и, глотая падежные окончания, оттарабанил про золу и про птичий помет…
Кто-то хихикнул насчет помета. Кто-то квелым голосом бормотнул про картошку.
— Все понятно? — строго спросил директор. — Ну вот и хорошо.
Зинаида Федоровна добавила, что надеется на нашу сознательность. На том митинг и кончился.
После уроков все захлопали крышками парт и подхватились — кто куда, как будто никакого разговора и не было Лишь Тинтя глянул на расстроенное мое лицо и спросил:
— А куда сбирать помет-то?
Я и сам этого не знал, но ответил, что был бы помет, а там…
— Чего-чего, а этого добра у нас навалом, — весело поддакнул Тинтя.
Друзей в классе у меня еще не было, но если б спросили, кто тебе больше нравится среди сверстников, я бы сказал — Тинтя. Посмотришь на него: руки в смоле, волосы взъерошены, ворот затасканной рубахи где-то на боку — вся неустроенность его жизни расписана на тощей физиономии. А глаза неунывающие, и душа нараспашку. Ни отца, ни матери в доме Тинти. Он да младшая сестренка остались с бабкой, и та немощная совсем. И животина на Тинте, и огород. Но кто бы ни попросил о помощи: козу ли заблудшую отыскать или поправить дранку на крыше — Тинтя безотказен. Может, потому и рубаху постирать лишний раз некогда.
В хозяйстве у Тинти — корова да куры. Был при них и петух — забияка и отчаюга. Но его пришлось зарубить — никому проходу не давал, а соседского пса Бурого доводил до истерик. Перелетит через заплот и прохаживается возле собачьей миски на таком расстоянии, чтобы привязанный на цепи пес не мог до него дотянуться. Не петух — орел был, с сожалением вспоминает Тинтя.
Самую подлую каверзу петух учинил напоследок. Когда решили прикончить забияку, Тинтя подкараулил его и накрыл телогрейкой. Петух тотчас выпростал голову и заорал, призывая свидетелей — видано ли средь бела дня такое злодейство! Топор оказался под рукой. Тинтя сунул крикуна на колоду, изловчившись, рубанул по шее, и петушиная голова отскочила в одну сторону, а тело, мельтеша крыльями, полетело в другую — через забор, к самой конуре Бурого.
Узрев над собой безголового недруга, пес юркнул в конуру как воробушек. И пока тело петуха колотилось в конвульсиях о землю, лишь тоненький визг давал знать, что пес еще не умер от страха.
Зато с каким наслаждением трепал Бурый давнего своего обидчика, когда оправился от испуга. Тинтя пытался отнять петуха и палкой, и граблями — отплевываясь от перьев, пес злобно рычал и хряпал свою добычу…
Возвращаясь с Тинтей из школы, мы решили не откладывать сбор удобрений на потом — собирать так собирать!.. Надев на себя что поплоше и прихватив старый мешок, заявился я во двор Тинти с самыми серьезными намерениями.
На свист хозяин вышел из дома расстроенный:
— Надо ж, только тронул, а она вся и посыпалась.
— Кто?
— Да вон, бочка! — в сердцах сказал Тинтя. — Рассохлась, дождей-то сколько не было.
В крапиве, заполонившей угол двора, лежала груда клепок вперемежку со ржавыми обручами.
— Все равно без дела стояла, — сказал я, чтоб успокоить Тинтю.
— Ага, а капусту солить в чем?
Мы потоптались возле клепок, пощелкали ногтями по звонкой древесине и решили, что снова собрать бочку можно. Вот только с чего начать?.. Обмяв крапиву и забросив в угол мешок, я стал помогать Тинте разбирать завал. Мы быстро добрались до днища бочки, подогнали друг к дружке несколько клепок, но стоять они не хотели.
— Щас, щас, — Тинтя заоглядывался, отыскивая не то тесемочку, не то кусок проволоки, и вроде бы между прочим спросил: — А ты зачем пришел-то, по делу или так?
— Про помет неужто забыл? — изумился я.
— Точно! — встрепенулся Тинтя. — Это мы мигом…
