— Ну доложу вам, такой кадр был — офонареть можно. Солнце вот отсюда, а телята вокруг пастуха вприпрыжку, задрав хвосты… Пастух монументален, как изваяние, лицо сухое, как обожженное, только щетина белая, а они вприпрыжку, задрав хвосты. Отсюда не так, а вблизи — апостол, и только, с посохом, взгляд отрешенный, ну кадр, во сне будет сниться, ей-богу…
Вот тебе и «невозмутимый» Валера — фонтанирует из него восхищение, как нефть из богатого пласта.
— Отличный кадр, — сказал Паша. — Надо же, а мы и внимания не обратили.
— Ага, и блички такие по всему лугу. И что характерно: всегда с собой «Кодак», а тут не взял. Не впервой, я уже заметил, как аппарат не беру с собой — так классика…
Я ждал, что Валера полезет за фотоаппаратом, но он протиснулся на сиденье и, удобно положив перед собой тяжелые кисти рук, замер с выражением тихой благостности на лице.
— Так иди, покарауль с телевичком, — произнес Паша.
— Да не, вряд ли что будет.
— Дело он тебе говорит. Подождем.
— Не-е, такое не повторяется, — убежденно сказал Валера.
Всхрапнул мотор. Пастух, встрепенувшись, махнул нам суковатой палкой направо, чтоб уж наверняка не ошиблись эти заезжие… А мне бог знает по какому наитию вспомнился друг. После мореходки куда только не заносили его попутные ветры. И стихи у друга получались сердечные, и слово чувствовал хорошо. Но даже на короткий рассказ не хватало терпения у друга. Начало напишет, прочтет, остальное устно доложит во всех нюансах. Похвалишь — отлично начал, и сюжет оригинальный, давай заканчивай скорей. А ему вроде б и продолжать рассказ незачем. Ведь сказано же было — отличная фабула и верно схвачено настроение. Значит, признали его дар, чего же более? И ходит три дня веселый, стойку делает на руках, пьет вино за здоровье незабвенной Марго, которая, быть может, еще ждет его где-то в Находке или Магадане… А рассказ так и умирал, не родившись.
Друг-то друг, но и сам я, если вспомнить с пристрастием, сколько задуманного не сделал, сколько начатого бросил на полпути — сосчитать ли? Вот и в этот отпуск поехал с намерением пожить подольше где-нибудь на дальнем кордоне, написать о людях его. А «что сталось?», «чем сердце успокоилось?» — как, бывало, пришептывала мать, гадая на картах в минуты душевной неясности. Друзья помогли разменять весь месяц, и не понять, как просквозило столь быстро то время. Одно оправдание — отпуск. Но сердце не успокоилось им, как обычно утешалось прежде. С годами все ясней понимаешь, что матча-реванша за упущенное не будет. Не оттого ли столь ревностно смотрю я на Валеру, угадывая в нем себя, свои смятения и растраты…
Валера поерзал, поерзал на сиденье — по-моему, не давал ему все же покоя тот самый, не состоявшийся снимок, — потом притих и неожиданно изрек, надо полагать, в оправдание несуетности своей натуры:
— Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Это точно.
Паша удивленно глянул на ассистента, озадаченный не столько внезапностью самих слов, сколько глуховатым, словно бы пророческим тоном, прорезавшимся в Валере:
— Что, уже в деды записался?
— Это Экклезиаст, — с готовностью пояснил Валера.
Уловка была дешевая, из школярских, и я подумал, что столь обнаженная потребность утвердить себя, свою личность будет выламываться из Валеры еще много раз, пока не обретет он уверенность в себе, в своей неповторимости и нужности на земле. Мало ли на свете и седовласых старцев, не сумевших одолеть эту юношескую болезнь?
Но слово было молвлено. Паша воспринял его как вызов и сказал:
— Поживи сначала, а то ведь не жил еще по-настоящему-то, чтобы такое говорить.
— Ну да, конечно… Поживу… А что дальше?
— А ничего, женишься, детишки пойдут, другим голова займется. Тут тебе и теория будет, и практика в одном горшке…
— В ночном, — не без ехидства уточнил Гера.
— Еще про мурцовочку добавь по самые ноздри, — не остался в долгу Валера. — А Лермонтов, между прочим, в двадцать семь уже умер. Холостым. И помудрее был кое-кого из старичков.
— Ле-ермонтов… Он и не жил, как мы, а горел…
Все это походило на давний-предавний спор, который не здесь начат и никогда не будет закончен. Впрочем, мне показалось, что представления свои о жизни Валера отстаивает не по глубокому убеждению, а из упрямства, и из всего дальнейшего сбивчивого и противоречивого многословья запомнилось лишь одно:
— Вон отец всю жизнь доказывал свою правоту, а что доказал? — горячился Валера. — Только врагов себе нажил и в школе, и в районо да язву в придачу.
— Отец твой честный человек. Дай бог, чтоб ты в его годы был таким же, — устало ответил Паша.
Дом для приезжих — добротно срубленный пятистенок — стоял в стороне от центральной усадьбы заповедника, под сенью огромных ильмов. Мы забросили вещи в его гулкую пустоту, разделенную двумя рядами коек, и вышли на крыльцо.
Неохватные грубокорые стволы уходили вдаль от самого порога, и оттуда, где смыкались они, наносило терпкой прохладой. Высоко, под самым небом, бликовало в листве солнце. До земли оно доходило редким, притушенным сеевом лучей.
