Додо полностью

И однажды в обеденный час я залезла на стул, сделала скользящую петлю, закрепив ее на балке, с которой облупился гипс, продела в эту петлю голову, отбросила стул и в следующее мгновение почувствовала, что снизу меня поддерживает какая–то влажная и мягкая груда. Я попыталась отлепиться от нее, дернулась вправо, влево, лягнула ногой. Груда сопротивлялась до того момента, когда прибежали медсестры и отвязали меня.

Груда принялась молча размахивать руками, и наконец воскликнула:

— Хе–хе–хе–хе.

Это была Салли.

Да, именно так я познакомилась с Салли, и она спасла меня от намного большего, чем петля.

Я думала, что никакой надежды во мне не осталось, но поверьте, когда я внезапно столкнулась с тем, что представляло собой бытие Салли, мой взгляд на мир изменился. Если столь несуразная личность твердо надеялась выбраться отсюда и выжить, я не имела права опускать руки. Она стала смыслом моего существования, и благодаря ей я в муках разродилась некоторой жизненной позицией, которую сочла философской — той формой отрицания, которая, после нескольких неверных попыток, привела нас на улицу.

Альтернатива тут простая. Вы можете быть или внутри, или снаружи. Я выбрала быть снаружи.

Я увидела тонкий силуэт, приближающийся к номеру 15 по авеню Виктора Гюго. Это было кстати — меня уже тошнило от моей жизни. Я подошла к молодому человеку, который как раз вставил ключ в дверную скважину, и спросила:

— Извините, это дом месье Мейерганца?

Он глянул на меня и отпрыгнул в сторону.

Я впервые задумалась над тем, что надо сменить стиль — хотя бы пока не улажу это дело.

— Мое имя вам ничего не скажет, — добавила я любезно, — меня зовут Доротея Мистраль, и у меня назначена встреча…

— Напротив, — ответил он, серьезно на меня глядя. — Я отлично знаю, кто вы. Заходите. Мне как раз нужно кое–что вам сказать.

От первого взгляда на Ксавье Мейерганца у меня отнялись и ноги, и язык. Придется пояснить.

Я не слишком чувствительна к мужской красоте, но тут…

Очень молодой человек в ярком свете фонаря, контрастно смешавшем свет и тени, заставил меня затаить дыхание на целую вечность, равную удару сердца. Нищета, грязь, эгоизм, грубость и сам пессимизм моей жизни на улице превратили мое сердце в камень. По крайней мере, я так думала. До Ксавье.

У него было беспокойное лицо. Возможно, из–за резких теней на щеках. Высокий лоб, прямые густые брови над огромными зелеными или синими глазами — точно я сказать не могла, а позже обнаружила, что они меняли цвет так же стремительно, как меняется весеннее небо. Длинный нос с горбинкой между довольно широко расставленными глазами лишал изящные черты лица излишней конфетности. Рот большой и пухлый, очень чувственный. Кошачий, почти треугольный, подбородок свидетельствовал о наличии характера. У него были пепельные светлые волосы, и отдельные беспорядочные пряди прилипли к чуть влажным вискам. Высокий, под метр девяносто, на первый взгляд.

Он открыл дверь и пропустил меня вперед.

В те времена, когда я ходила в кино, некоторые фильмы во мне возбуждали нечто более таинственное, нежели привычные страх, смех или слезы: «Носферату», «Красавица и чудовище»[13]. В какое–то мгновение ты пересекал границу иного измерения, чужого и знакомого. Как если бы ко мне подошел призрак, намного более реальный и могущественный, чем Поль.

Несколько секунд я стояла в темноте, а когда вспыхнул свет, обнаружила мрачный роскошный холл с резными деревянными панелями, освещенными настенными светильниками в форме факелов. Слева огромная лестница, покрытая красным ковром, закрепленным медными прутьями. По обеим сторона холла высились двойные массивные двери.