Йохан был хозяином бара «Либертиз»[18] — неудачное название, потому что большую часть его клиентуры составляли каторжные выпивохи. Это было мое любимое пристанище в те золотые годы, когда я лишь интуитивно прозревала ту развалину, что скрывалась под моей тогдашней лакированной скорлупой. Мне всегда нравилось думать, что Йохану нравилась я. В частности потому, что я вела себя прилично и никогда не требовала, как обычные его клиенты, чтобы музыкальный автомат наяривал только разноцветные диски в 45 оборотов. Ну конечно, вы–то молоды, а я вам завожу долгоиграющие пластинки, которых никто младше тридцати и знать не может.
По крайней мере, фасад не изменился.
Наконец, я толкнула дверь и глубоко вдохнула этот воздух, который так люблю, мглистый от табака и отлетевших мечтаний. Народу было немного. Какой–то старый пират вцепился двумя руками в стойку, чтобы не дать ей упасть, измученная усталостью и постоянным повторением пройденного проститутка тянула рюмочку кальвадоса, словно призрачный эликсир молодости, и трое арабов в тонких кожаных куртках затягивались сигаретами с глубокомысленным видом. И Йохан, Йохан по–прежнему был здесь. Бодрый? Уж лучше сказать сразу. Он дремал на высоком стуле за стойкой в обрамлении перевернутых бутылок.
Вот он изменился — в отличие от антуража. В оцепенении забытья его щеки мягко стекали по обеим сторонам подбородка, а горькая складка вздергивала этот подбородок вверх, поближе к губам. Нос повис, почти утыкаясь в густые усы, которые приобрели сероватый оттенок — наверняка под атмосферным воздействием всего заведения.
— Где Свобода, там и Равенство, — пробормотала я про себя, после чего встала перед ним и, весьма приблизительно цитируя Шекспира, произнесла: — Берегись снов, они начало всех бед[19].
В царстве дружбы пластическая хирургия ни к чему: его продувные глаза приоткрылись, и все лицо сразу подобралось.
— Доротея, как дела?
Мы не виделись больше двадцати лет, но его рука, не дрогнув, мгновенно ухватила бутылку виноградной водки под стойкой, наклонила ее над водочной рюмкой — глоток мне, глоток себе, до дна, и повторить.
Я взобралась на табурет, издавший при этом непристойный писк, и проворчала:
— Они что — говорящие весы, эти твои треноги?
— Вижу, ты чувствительна, как прежде.
И тут я разразилась смехом таким давнишним, что сразу его не узнала. Это был смех молодости, свободный, заливистый, радостный, каким и положено быть любому смеху. Наконец я утерла глаза и сказала:
— Прости.
— Не за что.
Я не стала уточнять, что просила прощения у себя самой.
— Я в дерьме, Йохан.
— Такова краткая история твоей жизни, разве нет?
Я сдержала смех, потому что иногда надо уметь проявлять благоразумие, и лишь с растроганным видом обронила:
— Ты не изменился.
— Изменился, как и ты.
— И все же ты меня узнал.
— Я иногда гляжу на себя в зеркало.
Йохан, его без привычки не сразу поймешь. На этот раз я объясню, а дальше разбирайтесь сами. Он имел в виду, что своих сверстников узнать не трудно, если ты сам не прикидываешься, что принадлежишь к следующему поколению.
Он добавил:
— Ты давно вышла?
Я не сразу сообразила.
— А, ты хочешь сказать, из лечебницы. Так ты был в курсе?
— Брось. Все были в курсе.
— Мило, — прокомментировала я с долей нелепой горечи. — Да нет, больница давно в прошлом, уже больше десяти лет.
— Понятно, ты не очень торопилась.
У него был искренне обиженный вид; я сказала себе: «вот и Братство», и почтила минутой молчания маленькие радости жизни.
— Ладно, шутки в сторону. Давай. Если тебе нужна моя помощь, ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать. Ну чего уставилась? Сама же сказала, что ты в дерьме.
Это сильнее него. Опасные признаки оживления проявлялись в нем лишь в тех случаях, когда его пресловутый пессимизм обретал конкретные формы — для него самого или для его друзей.
— Это я в переносном смысле. Не обращай внимания.
— Ты что, бежала?
— Нет, но попотеть мне сегодня вечером пришлось.
Я заверила, что мигом вернусь, уточнила, по–прежнему ли в подвале туалеты, а когда пришла обратно, отмытая во всех видных местах и с волосами, такими же мокрыми, как глаза, Йохан уже выпроводил свою клиентуру, опустил жалюзи и ждал меня за маленьким столиком, на котором стояла бутылка виноградной водки и наши стаканы.
— Ну, выкладывай. Я всегда любил твои истории, выдумывала ты их или говорила правду.
И тут вдруг вдохновение вернулось ко мне вместе с хорошим настроением — ведь речь шла всего лишь о рассказе.
— Ты помнишь Поля? — спросила я в качестве вступления.
— Я, как правило, помалкиваю, но если тебе это доставит удовольствие… Скажу тебе одну вещь: никто его добрым словом не помянул, когда он исчез. Надеюсь, тебя угрызения совести не мучили. Хотя ты дорого заплатила, чтобы избавить мир от мелкой сволочи.
