– Три, их осталось всего три, все разные, потому что ничто так не утомляет умы, как единообразие, облупившиеся от времени, ибо таков наш общий удел, и этот удел я предлагаю вам за десять жалких франков, всего десять франков, мадам и месье…
Я решила, что он сдурел – десять монет за три дерьмовые ложечки из простого металла…
Он продолжал:
– …за три маленькие ложечки, но не абы какие: ложечки, у которых есть свое прошлое, своя история. Они легко гнутся, посмотрите, ваши дети смогут перекрутить их, как в столовой, но они прочны, потому что мужественно сопротивлялись течению времени, и они…
Несколько зевак, смеясь, столпились вокруг, и один из них достал монету.
– Месье за десять франков, разумеется, если я не получу более щедрого предложения…
К моему изумлению, началась настоящая торговля, как на аукционе, и, набавляя по пятьдесят сантимов, они поднялись до двадцати франков.
Робер поблагодарил, свернул свою тряпку и уселся рядом с Салли, которой и вручил все деньги в неприкосновенности. Она положила голову ему на плечо, он ласково обхватил ее пальцы, и я с дурацким видом спросила у Квази:
– Ты видишь то же, что и я?
Какое-то бульканье послужило мне ответом, и когда я взглянула на свою старую сподвижницу, то увидела, что у нее глаза полны слез. Нет больших простушек, чем бродяжки. Наверно, когда ты нищий, то и мечтания у тебя дешевенькие. Иногда я им завидую. Я родилась богатой, и все мои потуги избавиться от этого наследия только попусту меня расстраивают. Я и тут самозванка.
Энергичным шагом я приблизилась к влюбленным и громогласно возмутилась:
– Никаких пар. Таков принцип жизни в коммуне. Никаких пар. Когда появляется пара, все разваливается.
– Брось, мы не пара, мы влюбленные.
– Ладно, – пробормотала я, чтобы не потерять лицо. – Это что, прям вот так, вдруг?
– Иди в жопу, это наше дело, не лезь, – выпалила Салли.
Что на это скажешь?
– И где ж ты научился так языком болтать, а?
– Иди в жопу. Это мое дело, не лезь.
Надо уметь отступать перед лицом противника. Но я прибегла к тайному оружию, твердо вознамерившись вернуть бразды правления:
– Где продолжим? Здесь останемся или еще куда двинем?
– Ну нет. Мы тут вкалывали без продыху. По мне, так нужно подзаправиться, – торжественно изрек Робер, которого мы единогласно отрядили за припасами. Я сделала знак Квази, чтобы она заткнулась, когда она уже собралась рассказать про добытые мной средства.
Нам было тепло, покойно и все такое. Я даже задумалась, где возьму силы для продолжения рассказа, когда появились легавые. Это не в укор. Я так полагаю, у каждого свое место в обществе, но не надо удивляться, если в один прекрасный день все ваши промашки оборачиваются против вас. Потому что сидели мы там спокойно, никому не мешали, даже самим себе, а тут пришлось подыматься, собирать барахло и искать другое место, где притулиться. Вот так мы и становимся, один за другим, кочевниками поневоле, что и объясняет те строго дозированные жалобы со стороны социальных элементов, выпавших из общественного устройства.
Ладно, не важно.
Впервые я почувствовала нечто вроде мандража, потому что моя аудитория была на грани засыпания. Надо было изыскать способ прибрать ее к рукам.
Начала я с интерактивных действий и задала вопрос о последнем эпизоде. Робер, как обычно, оказался самым прытким. Я не хотела, чтобы он тормозил остальных, и, обратившись к Салли, спросила, что бы она сделала на моем месте, оказавшись с трупом на руках.
– Заснула б, – пробормотала она, зевая.
Салли не способна вырваться за пределы сиюсекундной реальности. Она хотела спать и потому не могла представить себе ситуацию, где бы чувствовала себя иначе. Салли для меня идеальный пример, вроде далай-ламы. Нечто недостижимое.
– А ты, Квази?
– А со мной такое случилось. Своего отчима я в конце концов прибила ломом.
Должна заметить, что, если б нам сообщили о заложенной бомбе, мы б и с места не двинулись. Она сделала такую паузу, на которую я никогда не решалась, и с легким вздохом продолжила:
– Потом я пошла призналась матери. А она сказала легавым, что это она. И я оказалась в приюте.
Вот тут она меня обставила. На такую краткость я была не способна. В трех фразах она изложила нам первоклассную трагедию. У меня не самое чувствительное сердце, но тут… Я подсела к ней, обняла и принялась укачивать, как ту маленькую девочку, которой она была и которой до сих пор оставалась.
Она здорово пихнула меня локтем, отстраняясь. Посмотрела на нас, подняла глаза к небу и затрясла головой. Потом взялась за голову обеими руками, затрясла ее еще сильней и сказала:
– Черт подери, вы мне поверили.
Я знаю, что поступила не очень умно, но это было слишком, действительно слишком. Я собрала свой вещмешок, пришлепнула фуражку на голове, отсалютовала всей компании и ушла. Но не слишком далеко. Я просто не могла спустить это просто так. Я уселась на тумбу, которая не давала машинам парковаться и оббивала колени невнимательным пешеходам, и принялась откровенно дуться.
