Додо полностью

Меня отвели в полицейский участок для допроса. Я недолго держалась. Полицейский, который допрашивал меня первым, был любезен и очень мягок. Через пять минут после начала беседы я призналась во всем. Во всем, кроме существования Хуго, разумеется. В конце концов, защита Хуго была единственным смыслом моего существования.

– Но ведь он-то и втянул тебя во все это дерьмо? – взвилась Квази.

– А единственное, что полицейский остерегся мне сообщать, – это что трупа не было. Хуго сделал все точно так, как обещал. Но я-то этого не знала.

На лицах друзей ясно читалось, в какую оторопь их вогнала столь беспредельная ирония, но эта оторопь быстро обратилась в презрение к моей недогадливости. Хотела б я на них посмотреть на моем месте.

Робер предложил принять по глотку, чтобы я оправилась и промочила горло. Полагаю, в основном он опасался еще одного перерыва в сериале. Я в общем-то была рада паузе, потому как начиная с этого места моя история становилась чертовски запутанной, и я не очень представляла, как ее протолкнуть, даже при том, что мои три раззявы были просто даром небесным в том, что касалось заглатывания любой мути, от ужей до сабель и прочих более-менее заточенных предметов. У меня самой ком стоял в желудке, настолько продолжение было неудобоваримым. Я вцепилась в идею хронологической последовательности – только она могла мне помочь самой разобраться в этой истории, которую я охотно отсекла бы от моей жизни, как отсекают засохшую ветку, и пусть гниет за забором. Я вытрясла из бутылки последний глоток и вспомнила невероятное блаженство, которое испытывала в камере предварительного заключения, сидя вместе с… их лица мгновенно всплыли в памяти, но мне хотелось непременно вспомнить каждое имя, потому что в то время я общалась с людьми, каждый из которых был личностью со своей историей. Что там ни говорят, а кутузка, особенно изнутри, – это мощнейшая штука.

– Так тебя выпустили, или что? – Квази прервала ход моих размышлений.

– А ты как думаешь? Что меня поместили в номер люкс, дабы я оправилась от перенесенной травмы?

– А ты еще и заболела? – спросила Салли.

Робер, чувствуя, что я сейчас взорвусь, поспешил вмешаться. Его имя предрасполагало к роли словаря:[10]

– Подумай немного, Салли. Это ужасно – убить кого-то, когда ты к этому не привык. Ты сам меняешься, становишься другим. Тебя это травмирует. Короче, тебе хреново.

– Как убийце Жозетты?

– Ну, ему это, может, нравится.

– Одно другому не мешает. Например, как тому типу, которого ты лапала сегодня утром, Салли, – пояснила Квази. – Ты его травмировала, но, может, ему тоже понравилось.

– Что за тип? – напрягся Робер.

– Он сам на меня наткнулся, – с большим достоинством уточнила Салли.

Робер вскочил на ноги:

– Кто? И где это?

Квази вмешалась с многоопытным видом:

– Закрой пасть, Салли, не говори ничего. Нарвешься на взбучку.

Я покрепче вцепилась в вожжи:

– Вы мне сказали, что вы влюбленные, а не пара. А это уже вонючие семейные разборки. Заткнитесь, или сами будете рассказывать вместо меня.

– А чо, реальность – это тоже интересно, – взбунтовалась Квази.

– А камера предварительного заключения – это, по-твоему, не реальность? В камере нас было четверо. Маргарита Бриндуа, которая воровала еду для своих детей, мясо. Я не шучу. Х, геб ей, возможно, и простили бы, но мясо – кого она из себя строит, миллионершу, что ли, – марш в тюрьму!.. Хочешь еще реальности? Еще там была Сюзанна Ришпен, обколотая вусмерть, она орала все ночи напролет, потому что ей не давали успокоительных таблеток. А еще Эва Ролен, старая рецидивистка, она воровала вещи из машин.

Салли посчитала на пальцах:

– Трое, как и нас.

– Нет, трое, как три мушкетера, а со мной будет четверо.

– Блин, До, ты это нарочно?