– Ты мне была отвратительна. Если не считать внешнего вида, с тех пор ты стала намного лучше. В то время ты портила все, к чему прикасалась. У тебя были красота, деньги, легкая жизнь, а ты проматывала все. Ты была самовлюбленной эгоисткой. Твое легкомыслие лишало тебя последнего ума. Тебя одолевала скука. Воистину птичьи мозги, которым все наскучило. Кроме передка. Вот тут тебе удержу не было. Разве что Поль. У Поля всегда было инстинктивное чутье. Его единственной силой были слабости других. Он все время играл на моей трусости… А с тобой – на сексе. Самым тяжелым было присутствовать при твоем псевдовыздоровлении добродетельной героини, хотя на самом деле речь шла всего лишь о дешевом романчике, и то – выдуманном. Мне очень жаль, но никаких моральных угрызений ты у меня не вызывала. И если бы ты хоть немного меня интересовала, а это был не тот случай, я бы решил, что серьезное испытание тебе вовсе не помешает.
Да, правда проще пареной репы, но и вкус у нее горче горького.
Я наконец сумела проглотить стрелу, которая с его легкой руки застряла у меня в глотке, и глухо спросила:
– Почему ж тогда не дать мне выстрелить по-настоящему?
– О, я убил Поля намного позже и по совершенно иным причинам. Но он безусловно мертв, если уж это так тебя беспокоит.
И он умолк, словно его история была завершена. Но он догадывался, что мы еще не квиты. Из-за трех трупов. Во-первых. С моей точки зрения. Но и с его тоже, потому что он знал, что эти три убийства неизбежно потянут за собой череду следующих. И на нем лежала ответственность за то, чтобы разорвать эту цепь во что бы ни стало.
До сих пор он просто перечислял факты своим хорошо поставленным голосом. Сейчас он ступал на почву чувств, которым недостаточно правильно подобранных слов – они требуют выкупа плотью.
Атмосфера сгущалась. Я налила ему, он выпил. Себе я тоже налила, но стакан поставила обратно нетронутым.
– Тогда почему?
– Из-за Ксавье. Он хотел забрать у меня Ксавье.
– Это ночь откровений. Поль и Ксавье! Ты хочешь сказать, что вы сцепились из-за… любви Ксавье!
Я выплевывала слова, чтобы меня ими не стошнило. Но при виде Хуго мне захотелось проглотить их обратно. Он изменился в лице, как смертельно раненный, изо всех сил сдерживая гнев, которому невиновность придала театральный надрыв.
– Ксавье – это для меня самое святое в мире.
Едва я успела почувствовать себя вонючей развратной дрянью, как под моими ногами разверзлась бездна. Я боролась, как могла. Уже некоторое время я ощущала ее дыхание. И я заорала с яростью:
– Тогда почему?
– Потому что Ксавье был его сыном.
Мне оставалось только одно: лететь навзничь, даже не пытаясь зацепиться за гладкие стены колодца правды, до дна которого я наконец добралась. Если Ксавье был сыном Поля, он был и моим сыном, тем, кого я убила бы, как и его отца, если б смогла, если б у меня его не забрали. Но нет, я предпочла зарыть голову в рыхлый песок своих вымыслов, а не принять единственно верное объяснение.
В одно мгновение я пережила чудовищные роды в лечебнице, после суда, страдание, которое стало еще одной несправедливостью, огромный живот, который рос и рос, словно Поль в очередной раз взял надо мной верх, оставив мне эту живую опухоль, тяжкую, как укор. А я не желала раскаиваться. Я желала, чтобы из моего живота вырвали ту штуку, что там росла, эту гангрену, порожденную смертью и разъедающую мое нутро. Со всей жесткостью я призывала смерть забрать его еще до того, как он явится на свет, – но нет, его защитили от моей жестокости, и он родился, раздирая меня, а я ни разу даже не взглянула на него, скрючившись в клубок оставшейся мне плоти, моей, а не его, этого вампира, питавшегося мной, но не ставшего ни моей плотью, ни моей кровью, а только плотью и кровью трупа. Я кричала, что не хотела и не хочу его. Они не слишком настаивали. В конце концов, я была сумасшедшей.
Эта сумасшедшая не представляла, что ее ждало страдание во сто крат непереносимей. Тогда я лишь приблизилась к началу нескончаемого траура, лишь предчувствовала рану, которой никогда не затянуться, и вся вина лежала лишь на мне самой. Я навсегда лишилась способности переносить течение дней, поглощаемых бесконечной пустотой разлуки: эта пустота жадно всасывала все радостное, спокойное, безмятежное, что могло меня коснуться. Я даже не могла решиться умереть, потому что это уже произошло. Самоубийство стало бы простым подтверждением моего свершившегося исчезновения. И Салли спасла меня. И я приняла ее выбор. Улица показалась мне достойной канвой моего временного выживания. Я не рассчитывала на искупление. Просто жизнь не стоила усилий, в отличие от Салли. Что до ребенка, он никогда не существовал.
И вот ребенок вернулся.
