Спутник Темирова тянется ко рту и прокашливается. Я бросаю на него быстрый взгляд, позволяя себе не скрывать негодования. Мол, не мешайте, уважаемый.
Он тоже веселится. Блестит глазами. Смотрит на меня. Подмигивает.
Но подмигивать мне не надо. Я возвращаюсь к Андрею и мимикой выражаю нетерпение.
– Какую твою вещь?
– Венок. Я оставила у вас венок. – Я по глазам вижу, что он не удивлен. И не забыл.
На короткий миг они становятся колючими, блеск из игривого немного опасным. По коже разбегаются мурашки.
– Я выбросил. – Его ответ – абсолютно серьезен. Ожидаем. И... Возмутителен.
– А могли бы и вернуть.
Действительно.
Вздохнув, Темиров молча трет шею сзади, как если бы зателка (а может быть я утомила), и стряхивает головой, чтобы снова посмотреть мне в глаза.
Видимо, я с каждой секундой все сильнее падаю и падаю. Какая-то навязчивая идиотка. Но... А что мне делать, если хочется?
Не тратя время на оправдания, Темиров меняет тему:
– А в Меланфии с подругами уже не гуляется, Лена?
Возмущенно сжимаю губы.
– Разнообразия захотелось, – произношу, как самой кажется, нейтрально, но у депутата и его спутника вызываю одинаковую реакцию. Мужчины хмыкают. Перескакиваю взглядом с одного на другого.
Сейчас самое время меня представить, но во вселенной господина депутата я до этого не доросла.
– Не переусердствуй с разнообразием, Лена. Хорошего отдыха и дяде привет.
Ну вот и... Всё.
Темиров напутствует, а потом кивает своему спутнику. Тот, мазнув по мне взглядом, следует за господином депутатом прочь.
Этот диалог изначально был бессмысленным. Мой поступок – детским. Негодование – безосновательным. Но грудную клетку всё равно распирает недосказанность.
Развернувшись, уже в депутатскую спину громче нужного произношу:
– Хорошей дороги, господин депутат! Приезжайте в следующем году!
Темиров не оглядывается и никак не отвечает. А его спутник – да.
Развернувшись, недолго пятится. Улыбается мне широко. Сделав шутливый реверанс, догоняет Темирова. Говорит ему что-то, после чего громко-громко смеется, запрокинув голову.
Я не понимаю, что это было. Я себя толком не понимаю, но так и стою на выходе из туристической лавки, провожая взглядом чужака.
Лена
У очень условно известного мне господина Эрвина Шрёдингера когда-то был кот с особенностями. А теперь у меня есть такой же депутат.
Андрей Темиров сказал, что скоро уезжает, но не уточнил, когда. И вот я живу в мире, где он одновременно уже уехал и ещё нет.
Я каждый день немного надеюсь (зачем-то) встретить его в Меланфии. И напоминаю себе, что его тут больше не будет, а мне встречи с ним не нужны.
По разговорам дядюшкиных гостей в Кали Нихта и на улицах нашего городка я узнаю, что мы начинаем готовиться к выборам. Скоро на месте трех районов образуется три объединённые общины. Меланфия станет центром одной из них. И это… Круто, наверное.
Только меня уже почти не касается.
Как не касается и (не)случившийся отъезд депутата.
Сегодня – суббота. После внезапно одолевшей бессонницы я выскочила ранним утром на рынок, чтобы проветрить голову.
Всю ночь меня мучила безосновательная тревога. Крутила руки и живот. Я вышла без списка. Не собиралась ничего покупать ни в ресторан, ни дяде с тетушками. Просто погулять между прилавками. Выбрать любимых абрикосов. Попробовать домашние сыры.
Мы с дядей не мирились. Общаемся только о работе, он делает вид, что я не обращалась к нему с «позорной» просьбой. А я делаю вид, что повторный разговор можно отложить.
Можно ли? Не знаю. Но рано или поздно мне всё равно придется донести, что я уеду в любом случае.
Возможно, это стоило бы сделать даже сегодня.
Напитавшись рыночной суетой, я бреду обратно в Кали Нихта, переживаю легкую ностальгию из-за предстоящей разлуки с родными местами. Медленно иду по набережной в сторону дядюшкиного ресторана, когда издалека замечаю перед террасой нетипичную для утреннего часа живость.
На ступеньках стоит тейе Димитрий. Внизу – человек пять-семь. И первое дурацкое предположение, которое рождается в моей голове, что это снова встреча старост. И среди них, возможно, будет господин депутат.
Организм реагирует бурно. С эйфорией и надеждой. Но взгляд соскакивает на парковку и, пять раз пересчитав машины, его Мерседеса там я не нахожу. Зато узнаю автомобиль старосты Леонидаса. И ещё один. Белый Лексус. Машину Георгиоса, в которую он чуть меня не запихнул.
Я колеблюсь между желанием сойти с набережной в тень и ускориться. Прищурившись, рассматриваю людей внимательно. Они разговаривают громко и машут руками. Это выглядит или как радость или как скандал. Нахожу в этом новый повод для тревоги, но чем ближе подхожу – тем яснее слышу смех. Вижу яркие улыбки на лицах.
Мой дядя светится. Сзади на террасе стоят тетушки. Качают головами. Улыбаются друг другу. Всплескивают руками и суетятся…
Староста Леонидас (отец Георгиоса) говорит что-то громко и широко разведя руки. Сам Георгиос стоит немного сзади. Он как будто смущен.
Атмосфера всё больше кажется торжественной и дружеской. И это вроде бы хорошо, но сердце это не успокаивает, а наоборот сильнее взводит.
