— Наряд напишу на половину,— сказал бухгалтер. — Больше не могу. Никто мне не поверит. Люди столько сделать не могут. А вдруг ревизия? Под суд пойду.
— Так ведь результат налицо?! — возмутился я. Но он не стал со мной разговаривать. Тогда я сел
с ним в машину и поехал в Заполярный к секретарю райкома партии Игорю Александровичу Никишину. Он выслушал меня молча, потом сказал: «Едем!» Посадил в свою машину, и мы отправлись на Ала-речку, за сто километров.
Никишин, как дотошный прораб, сам все замерил. Убедился: действительно, набили!
— Как же вы сумели? — изумился он.
— Морозы-то какие — приходится поторапливаться,— пошутил я.
Секретарь райкома партии подписал наряд. Думаю, это единственный в своем роде документ. Как и наша палатка, хранится он теперь в Мурманском краеведческом музее.
, Работали мы напряженно. Но вскоре я заметил, что люди начали сдавать. Пошли разговоры: «Раз все работали по месяцу, почему же мы должны больше?» Нашлись в бригаде два-три человека, настроение которых передалось и другим. А я не знал, как убедить людей остаться. Собрать, поговорить, призвать к совести? Но они и так сделали больше, чем две бригады до нашего приезда. И погода ухудшилась настолько, что жить становилось с каждым днем все труднее и труднее. Ночью наваливали на себя все, что можно, и все равно замерзали, а у края палатки вообще спать было невозможно. Здравый смысл подсказывал, что надо уезжать. Но тогда мог сорваться пуск рудника.
Близился Новый год, и скоро должна была прийти машина, привезти зарплату. На этой машине, как я понял по настроению людей, бригада уедет домой.
— Поезжайте назад, а завтра привезите на мою зарплату все, что сумеете достать хорошего к праздничному столу.
Они уехали, я вернулся как ни в чем не бывало в палатку. А бригада ждет машину. Не пришла сегодня,— значит, придет завтра. Иные не смотрят в мою сторону, но ясно: мысленно они уже на пути к дому. Вслух же об этом ни слова.
Утром с трудом выпроводил всех на работу. Смотрю: зажглись костры. Значит, дела не будет.
— Ребята, собрание!
— С Новым годом,— говорю.
— С Новым годом!— отвечают.
Перекусили, согрелись. Разговорились. А на улице лютая стужа, палатка наша бьется, трепещет на ветру. .
— Ну, а теперь,— обратился я к рабочим,— ваше слово.
Как сейчас помню, встает Николай Шевцов, здоровый парень, богатырь. Посмотрел на меня пристально, улыбнулся, оглядел всех, вздохнул.
— Ну, что же,— сказал он,— наше слово твердое. Сделаем, братухи, рудник!
Больше никакой агитации не потребовалось. Мне было важно, чтобы люди сами поняли, какая задача перед ними встает, какая ответственность на них ложится: чтобы каждый сам сделал выбор — уезжать с Алы или оставаться.
Остались все до единого. Пошли на работу и два года не покидали палаток. Долг и дружба победили. Когда мы, построив рудник, вернулись в Заполярный, руководители треста долго допытывались: как же удалось поднять людей на такой героический труд? «Учился у Макаренко»,— отвечал я.
Потом, уже позднее, рабочие говорили мне: «Ты — мужик, конечно, хитрый. Но все, правильно!»
