Мариора ничего не ответила, только порывисто и благодарно пожала ему руку.
В касу вошел Шмель. Тот самый Шмель, который ночами будоражил партизан рассказами о гайдуках. Мариора всегда узнавала его по густому и звучному голосу, за который его и прозвали Шмелем. Шмель был тоже командиром диверсионной пятерки.
Разбуженная голосами, поднялась и Грекина. Она решила приготовить ребятам ужин.
— Какой же ужин ночью? Не беспокойтесь, тетя Грекина, нам пора идти. — Андрей встал с маленькой скамейки.
— Не спешите, еще рано, все спят, — сказала Грекина Андрею. Вдруг она нагнулась к Мариоре и взяла ее за подбородок: — Который тут твой жених, признавайся?
Мариора покраснела и, отводя ее руку, смущенно проговорила:
— Никакой. Да оставьте меня, тетя Грекина.
— Ох, молодежь! — лукаво прищурилась та и торопливо вышла из комнаты.
А Шмель посмотрел ей вслед, вздохнул.
— Хорошая тетка! — Он тряхнул черными волосами, и в искристых глазах его, обведенных лучиками еле заметных морщин, пробежала усмешка. — В женихи произвела. — Он расстегнул воротник немецкого офицерского кителя, оттуда выглянула холщовая рубашка, и, снова вздохнув, тихо сказал: — А меня не невеста, жинка ждет… И недалеко отсюда, километров двадцать по ту сторону от Кишинева. Детишки уже есть — двое мальчиков, погодки. Не дай бог, дознаются тамошние жандармы, где у моей Лизы муж… — Шмель закусил губу, покачал головой и, видимо, чтобы отвлечься, быстро спросил Андрея: — А у тебя есть невеста?
Говоря это, он словно нечаянно взглянул на Мариору. И по тому, с какой тревогой она ждала ответа, понял то, чего не замечал Андрей.
Андрей свернул махорочную самокрутку и, прикуривая от зажигалки, просто сказал:
— Нет, нету.
Партизаны ушли, не дожидаясь ужина, который им торопливо готовила хозяйка, даже по стаканчику вина отказались выпить.
Грекина и Мариора стояли на крыльце, пока не затихли шаги.
— Какие хорошие парни… — промолвила Грекина.
А Мариора вдруг призналась себе: любит Андрея. И тут же подумала: разве полюбит он ее, малограмотную крестьянку?
Когда рассвело, люди в Инештах были взбудоражены листками, наклеенными на примарии, на некоторых домах и даже на облезлой стене маленькой сельской церкви, закрытой после отъезда священника. На обыкновенных страничках тетради в косую линейку крупным синим шрифтом была напечатана сводка Совинформбюро. В ней говорилось, что бои идут уже под Кишиневом. Под этой сводкой, шрифтом помельче — другая: от партизанского информбюро. Эта сводка перечисляла танки, автомашины, продовольственные и военные базы противника, уничтоженные партизанами за последнюю неделю.
Листки собирали около себя кучки народа.
Грамотных было мало. Они читали по слогам. Остальные слушали, не пряча радостных улыбок, но разговаривали шепотом. Видно было: приближение Красной Армии не новость.
Мариора видела, как, прихрамывая, по улице торопливо прошел примарь Будала. От Грекины Мариора знала уже, что Будала до сорокового года работал в городе, был членом Железной гвардии. Он сам рассказывал, как участвовал в еврейских погромах, ходил усмирять бастующих рабочих. Во время одной забастовки ему повредили ногу, с тех пор он хромал. В сороковом году Будала бежал из Бессарабии, а в сорок первом вернулся в Инешты — его назначили примарем.
Сейчас Будала почти бежал по улице и визгливо кричал, беспомощно размахивая руками:
— Разойдитесь! Приказываю! Ах, сволочи, большевистская порода!
Молодая женщина в низко повязанном белом платочке, проходя по улице, пренебрежительно посмотрела ему вслед.
— Чего уж приказывать. Опоздал, — спокойно сказала она и усмехнулась.
Грекина одна из последних вернулась к себе во двор.
Облокотившись на плетень, она с усмешкой рассказывала, как примарь срывал, соскабливал ножом плотно приклеенные листки.
— Не наши ребятки эти листки-то… а? — шепотом, хотя близко никого не было, спросила она у Мариоры.
Та сморщила лоб; сделав веселую и смешную гримасу, утвердительно кивнула Грекине.
К Грекине подошла соседка Анна Ткач. Маленькая, щуплая, она была одета в холщовое, грубо сшитое платье, перехваченное фартуком. За фартук держался двухгодовалый малыш в короткой, до пупка, рубашонке. Он смотрел на всех серьезными глазами и сосал грязный кулачок.
Анна отшвырнула босой ногой камень с дороги и торжествующе крикнула Грекине:
— Действуют листки! Сейчас мне встретилась жена Захарии Бырлана и так вежливо поклонилась. Смешно! Раньше ведь смотреть не хотела.
— Перекрашивается! Муженек — правая рука у Будалы.
Мариора слушала, радостно улыбаясь, и ей вдруг очень захотелось в Малоуцы. От таких листков, наверно, плохо спится Челпану и Тудору Кучуку. А как радуются им старики Греку, Семен Ярели, Тудор Беспалый!.. Она представила себе, как вчера Андрей и Шмель расклеивали эти листки. И сердце замерло, когда она подумала об Андрее. Но что она для Андрея? И почему она не может относиться к нему просто как к другу?
В этот день Грекина вернулась с поля раньше обычного. Поставила в сарай сапку, бросила теленку и корове в закут свежей травы и, войдя в касу, остановилась возле окна.
