Скоро вокруг были почти одни партизаны. Кто-то узнал ее, назвал по имени. Она слышала все точно сквозь сон. И даже не оборачивалась. Кто-то взял ее под руку, повел, и люди кругом расступились быстро и бесшумно. Это был Костя Карасев. Его она тоже не сразу узнала.
И вот уже люди позади. А впереди… Мариора прижала к груди руки, сжавшись, остановилась.
Совсем близко на середине сквера, под отцветающими акациями, разбросавшими на земле свои последние бело-розовые лепестки, была вырыта могила. Возле стоял обитый красным гроб. Там лежал Лаур.
Мариора смотрела на почерневшее лицо Лаура; ей было страшно, но она не могла оторваться от него.
Родное лицо, но как оно изменилось! Ввалившиеся глаза; захватывая щеку, под левым глазом чернеет большой кровоподтек. Правая щека совсем закрыта куском марли. Даже кривой шрам над левой бровью — память Дофтаны, — казалось, стал глубже. Только брови, дремучие черные брови, остались такими же да волосы, еще больше поседевшие, так же густы. И было что-то несмирившееся в его плотно сжатых, точно ссохшихся губах. Даже что-то молодое, удивительно напоминающее Васыле…
Душистым курганом лежали на земле вокруг Лаура цветы: венки, букеты. Ворохом цветов был засыпан и самый гроб, оставались видными только края. До половины гроб закрывало опущенное знамя. Возле, на бархатной красной подушечке, лежали два ордена…
Она видела сейчас Лаура перед собой таким, каким знала в жизни. Вот Думитру-кузнец, всегда усталый, но такой простой и внимательный к каждому. Он пришел в имение, даже не успев скинуть прокопченную возле горна куртку, сидит на маленькой скамеечке, опираясь спиной о глинобитную стену конюшни. Держа стакан большими узловатыми пальцами, с наслаждением пьет чай и рассказывает притихшим рабочим, что есть в мире счастье и для них, только нужно суметь взять его… А вот баде Думитру три года назад. Сильный, непримиримый, он стоит на крыльце Нирши Кучука. Во дворе захлебывается ругательствами Нирша, а ветер треплет в руках у Мариоры пожелтевшие бумажки с долговыми записями… Баде Думитру смотрит на нее, и ласковые морщинки сбежались вокруг его глубоких карих глаз. Кажется, Мариора тогда первый раз в жизни поверила, что она полноправный человек. Вот Лаур стоит перед нею в низко надетой смушковой шапке, с портупеей на гимнастерке — командир отряда. Может ли он умереть?!
И сейчас Мариоре вдруг подумалось, что ведь баде Думитру никогда не был особенно близок к ним, Беженарям. То есть он бывал у них, разговаривал с отцом, и отец отзывался о нем всегда хорошо. Но не было случая, чтобы Тома пошел за чем-нибудь к Лаурам, да и сама Мариора прежде редко разговаривала с баде Думитру. И с Васыле не подружилась бы, если бы не Кир. И все же он дороже других!
На песчаный холмик возле могилы, с которого только что сошел Андрей, медленно поднялся Шмель. Он поправил разметавшиеся на лбу черные волосы, подняв руку, крикнул:
— Друзья!
Тишина снова разлилась на площади. Мариора почувствовала, как замерла напиравшая на нее сзади толпа.
— Друзья! — Шмель оперся рукой о ствол акации, что росла рядом, перегнулся вперед, к людям. — Об этом много говорилось и писалось. Может быть, не стоит вспоминать лишний раз. Но я вспомню. Все знают, как жил наш брат, правобережный молдаванин, до сорокового года. Отчего так было? Земля наша маленькая, но богатая! С давних пор много было охотников до нее. У народа своих бед немало: бури, засухи, наводнения, болезни! А тут еще с одной стороны боярин с кулаком душат, лавочник и ростовщик, а с другой — королевский перчептор с жандармами. Всякому взятку надо. О честности только попы в церкви пели. А что было, когда фашисты пришли? Тут уж человек просто знать не мог, будет ли жив завтра.
Но разве убьешь народную душу? Она как виноградный росток: руби его, топчи, морозь — глядишь, а он листочками оброс и снова к солнышку тянется. Оттого и рождались на Молдавии такие замечательные люди, как Котовский, Лазо, Ткаченко[52]. Они несли нам правду, которую поднял на красном знамени великий Ленин! И Думитру Лаур по их дороге шел. Недаром Лаура фашисты боялись. Он всю жизнь боролся против угнетателей, чтобы мы с вами, товарищи, могли дышать полной грудью, могли радоваться этому солнцу, могли работать!
Минуту Шмель молчал, обводя людей горячим взглядом и, словно убедившись, что все думают так же, как и он, закончил, произнося слова громко и медленно:
— Еще в руках фашистов Кишинев. И сотни молдавских сел. Но мы клянемся: на нашей земле не будет фашистов! Нашу землю мы освободим! И отомстим за разрушенные города и села! Товарищи, отомстим за Думитру Лаура…
У изголовья Лаура, опустив обнаженную голову, стоял Владимир Иванович.
— Мариора, — шепотом сказал кто-то сзади.
Вздрогнув, Мариора оглянулась. Это была Иляна. Девушка больно сжала руку Мариоры. Милая черноглазая Иляна, она плакала, почему-то все время прикладывая платок к губам и не вытирая щек, по которым ручьями бежали слезы. Мариора кинулась ей на шею, спрятала лицо на ее плече и заплакала.
