Ни одна книжка, которую девушка привозила из города, не оставалась чужой для Мариоры: она просматривала ее или просила Иляну рассказать содержание. Иногда читала сама, но с трудом, а книжки по специальным дисциплинам были еще совсем непонятны Мариоре.
Сегодня Мариора очень устала. На днях в Малоуцы прислали докторшу, совсем молодую, и та сказала, что надо срочно оборудовать медпункт. Мариора предложила устроить его в пустой касе Марфы Стратело. По наследству каса принадлежала ей, но она предпочитала жить в отцовской. Как хорошо будет, если каса тети Марфы станет служить для всех!
С утра Мариора с комсомольцами выносили из касы ненужные вещи, подмазывали глиной пол, топили печь, шили марлевые занавески — словом, наводили порядок. Мариоре, конечно, пришлось хлопотать больше всех: вот уже второй год она была секретарем колхозной комсомольской организации.
Вернувшись домой, Мариора обвела комнату хозяйским взглядом, заметила непорядок: возле стола валяется сложенный листок бумаги. Подняла, посмотрела. На листке карандашом старательно, хотя и несколько неуклюже, нарисованы невиданные Мариорой платья, прически. «Для драмкружка, Иляна постаралась, — догадалась Мариора. Улыбнувшись, она покачала головой: — В обеденный перерыв рисовала. Вот неугомонная!» — и положила листок на стол, под книжки.
Чтобы прогнать усталость, Мариора умылась холодной водой, быстро съела кислый, сваренный на квасу борщ и творог со сметаной. Потом скинула рабочее платье, минуту постояла в раздумье, какое платье надеть, потом все-таки надела свое любимое, с яблоневыми цветами по васильковому полю, повязала чистый фартук и взяла с полки недописанное письмо к Андрею.
В комнате было хорошо, но все-таки тянуло на улицу, к весеннему ветру, к солнцу. Мариора вышла из касы, села на чисто вымытое крыльцо, поставила рядом чернила, положила на колени книжку, на нее — письмо и собралась писать.
Далеко за садами, почти касаясь земли, горело и плавилось мартовское солнце. Оно сыпало лучи на стекла окон, освещало камышовые крыши кас, спускавшихся по склону холма вниз, к Реуту, и, чуть левее, у края села, золотило поднятые до половины белые каменные стены новой огромной конюшни, одной из первых строек молодого колхоза; под солнечными лучами играли бесчисленные ручейки, которые текли по двору, обгоняя друг дружку, чтобы скорей просочиться сквозь камышинки забора и, слившись, дружно бежать вниз, к Реуту. Кое-где еще лежал черный, осевший снег. Сады были пусты. Но ветви черешен, свешивающиеся над самыми ступеньками крыльца, уже показывали тугие почки, готовые брызнуть цветами.
И заботы пришли к людям весенние: двор соседки расцвел вывешенными на просушку коврами; у крыльца во дворе стоит ее сын, курчавый парнишка лет тринадцати, ученик Иляны, и старательно точит сапу — скоро окапывать виноградники! В другом дворе, через касу от них, на длинных веревках полощутся на весеннем ветру небеленые холсты. А вдали, на склоне холма, что поднимается по ту сторону Реута, напротив Малоуц, уже почти оттаяли виноградники. Правда, лозы прикопаны, их не видно. Но как гордо и весело принимает лучи этот могучий, успевший зазеленеть склон! Почти все эти виноградники посажены в прошлом году. В этом году колхозники посадят тысячи лоз…
Весна. Почему именно весны запоминаются Мариоре? Вот из-под куста сирени выглянул розовый бутон подснежника. Он совсем такой же, как тот, какой она увидела на бугре восемнадцать лет назад, в памятный день наводнения… И в такой же молодой и яркий день навсегда остановились глаза Дионицы.
И снова весна… Совсем другая новая весна…
Мариора на мгновение зажмурилась, потом вздохнула и стала дописывать письмо:
