Внешне в жизни Мариоры ничто не изменилось. У отца долг почти не уменьшался. Все ту же похлебку ели они из корыта вместе с другими батраками, все ту же постылую работу в боярском доме выполняли быстрые Мариорины руки.
Но в сердце девушки, казалось, поселился устойчивый, неутомимый огонек.
Васыле говорит: «Придет новое время…» И она помогает этому новому, справедливому…
С ребятами Мариора виделась мало. Под Новый год стало известно, что инештский учитель арестован. Все приуныли. Но на Королевской улице мальчиков по-прежнему встречал рыжий газетчик и вручал им «Скынтею». Он был не по возрасту сердит и улыбнулся только раз, когда передал Васыле крошечную трубочку папиросной бумаги. Это было письмо от отца. Васыле читал его в первом же подъезде — дрожали руки, воробышком трепыхалось сердце. А когда прочел, заплакал злыми слезами:
— Сволочи!..
Отец сообщал, что осужден на пожизненную каторгу, без права переписки. И еще писал, что Семен Ранько, инештский учитель, находится с ним в Дофтане и ожидает суда.
Но связь была. И Васыле заботился об одном: не провалить ее. В имение он не ходил. Сначала газету попеременно носили Кир и Дионица. Но однажды Дионице встретился парень из другого села и позвал его на свадьбу. Только когда Дионица вернулся, Кир узнал, что газету тот передал на два дня позже.
— На тебя совсем нельзя положиться! — рассердился Кир и с тех пор в имение ходил сам.
В сущности, все эти два года работа ребят сводилась к тому, чтобы газета попала в руки Филата. Сами они не всегда успевали читать ее или не могли толком разобраться в написанном. Приходя в имение, Кир не разговаривал с рабочими, а заигрывал с Мариорой, точно приходил только ради нее.
Кроме Филата и Ефима, никто из рабочих не знал, откуда идут газеты.
— Нам их господь бог посылает, — шутили они.
Особенно боялся Кир попасться на глаза Михаю.
Михай первый принес в имение беспокойное слово «война». В тот день он клокотал в кабинете хозяина, как варево в закрытом котелке. Тудореску после этого разговора стал еще более настороженным и приказал из села в имение никого не пускать и рабочим туда не ходить, разве в крайнем случае. Михай привозил газеты, много и шумно говорил. Но из кабинета до Мариоры доносились только отдельные слова:
— Орудия… Король… Бомбы… Англичане… Необходимость… Гитлер… Коммунисты… И — война, война, война…
Говорили о России. Это слово вызывало жаркие, но приглушенные споры. Михай даже сам выглядывал в коридор: не подслушивает ли кто? Однажды Мариора услышала, он сказал:
— Раздавить надо.
— Д-да, — соглашался Тудореску.
— Да! — горячился Михай. — А ты думаешь, это просто? Может быть, ты все еще полагаешь, что для большевиков достаточно сотни танков и самолетов — и они станут на колени? Признаться, я в этом сомневаюсь… Ввязалась Германия в войну с Западом. В первую очередь надо было с большевиками кончить.
Мариора плохо знала, что такое «западный враг», с трудом понимала происходящее и со смутной тревогой ждала, что будет дальше.
«Только не надо бояться», — прогоняя пугливые мысли, часто думала она.
Однажды июньским утром в боярский двор влетела рессорная бричка, запряженная парой взмыленных лошадей. Бричка влетела так стремительно, что никто не успел заметить, с какой стороны она примчалась. Кошка, которая только что удобно улеглась и вытянула лапки на горячем песке, бросилась прочь, а лошади круто повернули и остановились у крыльца. С брички соскочил высокий человек в запыленном костюме, взбежал на крыльцо и только тут крикнул женщинам во дворе:
— Господин Тудореску дома?
Услышал: «Дома», — и скрылся за дверью.
Он скоро вышел, торопливо сел в бричку и уехал.
Вслед за ним на крыльце появился сам Тудореску.
— Мариора!
Она развешивала белье. Поставила на землю таз, положила зажимки и подошла ближе.
— Беги в поле. Пусть все сюда идут: Ефим, Матвей, отец твой… Все. А деревенские — по домам. Быстро!
Тудореску нервничал. На красном лице его было выражение растерянности.
Поле дохнуло на Мариору накаленным к полудню воздухом. Было очень тихо. Недвижно стояла густая высокая пшеница. Колосья уже налились, но были еще молодые, свежие и забавно топорщили зеленые усы. За пшеницей начинался ячмень, приземистый и сильный. Дальше — метелки только что отцветшего проса. А вот и кукуруза — матушка кукуруза, которая почти одна кормит бедный люд Молдавии, всех, кто трудится на этой богатой земле. Должно быть, большой будет урожай, удивительно хороша сейчас кукуруза: еще июнь, а стебли уже вытянулись почти в рост человека. Кое-где под покровом туго свернутых зеленых листьев с прозрачной каймой и красноватыми подпалинами наливались початки. Из утолщений уже выглядывали серебристые волоконца.
Мариора шла по мягкой, как пух, дорожной пыли, всей грудью вдыхала жаркий душистый полевой воздух. Можно ли не любить это поле с его бескрайними раздольными просторами, поле, которое кормит человека, и радует, и ласкает на своей мягкой и черной груди!
Но поле — боярское…
Мариора вспомнила приказание и пошла быстрей.
