— Так. Трактор у нас в тридцатом году поднимал пять гектаров в день. В тридцать первом трактористка Анна Поярели дала рекорд — семь гектаров, в тридцать втором Ион Балан, он соревновался с Марией, — десять гектаров. Но ведь когда люди соревнуются, они не останавливаются на достигнутом! Теперь мы поднимаем по двенадцать гектаров в день.
— По двенадцать гектаров? — недоверчиво спросил Павла Тимофеевича сосед Тудора, худой старик с седой головой.
А Мариора сидела, прислонив голову к плечу Филата, слушала и вспоминала виденное за день: теплицы, зернохранилища и погреба, винные склады, в которых стояли стоведерные чаны, кузню и гончарную мастерскую колхоза, добротные дома колхозников… Колхозники радушно принимали гостей. На вопросы, как живется, открывали сундуки; и люди видели там такие мохнатые клетчатые шали, суконные пиджаки, ненадеванные юбки, такие цветастые отрезы ситца, какие бессарабскому крестьянину и во сне не снились. Сразу не верили, шли в другие дома и там видели сусеки, доверху полные зерном. А смуглая девушка, ровесница Мариоры, показывая хлебные запасы семьи, сказала виновато:
— У нас больше было бы, да кукурузу в колхозном амбаре пришлось оставить, некуда ссыпать — видишь.
В Журах Мариоре ни разу не попадался полуголый или закутанный в лохмотья ребенок, каких можно было видеть в Малоуцах почти в каждом доме. Снега еще не было, но никто уже не ходил босиком. А в домах колхозников были собственные радиоприемники, точь-в-точь такие, какой Кир привез в клуб, горели удивительные электрические лампочки, которые не требовали ни масла, ни керосина, а светили, как солнце. Сначала Мариору эти лампочки просто пугали.
Агроном, видимо, устал говорить, подошел к графину с водой, налил в стакан, торопливо стал пить. Первую минуту бессарабцы, точно завороженные, сохраняя прежнюю тишину, смотрели на немолодое лицо Павла Тимофеевича, на загорелую шею, оттененную чистым воротничком. Потом, начиная с задних рядов, в комнате быстро стал нарастать приглушенный шум.
Филат вдруг бережно отстранил Мариору, встал.
— Товарищ агроном, как по-вашему, у нас можно колхоз устроить? Мы из села Малоуцы… Только народ у нас неграмотный…
Филат говорил внешне спокойно, но Мариора видела, как пальцы его нервно теребили залохматившийся от ветхости конец пояса.
К общему удивлению, Павел Тимофеевич не стал, расспрашивать, что это за село Малоуцы. Вытерев губы, он проговорил спокойно:
— Конечно, можно. Была бы только власть советская… Можно.
— Но ведь у нас народ темный, — раздумчиво сказал Филат. — Побоятся в колхоз идти. Ведь сколько лет живем, каждый на своем клочке бьется, дальше носа не видит…
Павел Тимофеевич развел руками.
— Так что же, вы думаете, у нас люди родились сознательными? И у нас сначала было много трудностей. Мы ведь сколько шатались, прежде чем узнали, как прямо стоять надо. А учиться нам было не у кого: мы ведь были первые колхозники на всем свете. Вам будет много легче. По готовому образцу можете свою жизнь строить. Но это не значит, что у вас не будет трудностей. Враги колхоза найдутся, без этого тоже не бывает. Но вперед вы пойдете быстрее, чем мы шли в первые годы, это уж верно, — Помолчав, агроном задумчиво добавил: — Конечно, не поймите так, что стоит вам организовать колхоз — и вы заживете лучше некуда. Есть ведь и плохие колхозы. Там, где люди плохо работают, где плохо организован труд. Но я убежден, что и наш колхоз, хороший вообще говоря, далеко не предел наших возможностей.
Поздно вечером за Мариорой пришла Досия. Белый, с резными карнизами дом Василия Чебана, окруженный садом, стоял почти на самом берегу Днестра. Навстречу вышла мать Досии, такая же маленькая, как и дочь, хлопотливая пожилая женщина в темном платке.
— Проходи, дочушка, проходи… А мы ужинать не садились, тебя ждали.
Вдоль всех четырех стен, как положено, тянулись крытые полосатыми дорожками лайцы. Ковры были из шерсти со сложными красивыми рисунками.
— Мамина работа, — пояснила Досия Мариоре, заметив ее взгляд, и ласково посмотрела на мать. Она сняла пальто и осталась в светлой кофточке с пышными расшитыми рукавами. — Пойду умыться, мама, — сказала она, усталым движением поправляя волосы. — Мариора, ты умоешься?
Мариора торопливо сняла вязаную кофту, свернула ее, чтобы лишний раз не бросались в глаза штопки на локтях, и отдала Досии.
Досия унесла кофту в сени, а Мариора продолжала разглядывать комнату. В углу, на полочке, покрытой вышитой салфеткой, — стопка книг, радиоприемник, из которого слышалась тихая музыка, высоко под потолком — яркая электрическая лампочка.
— Ну и живете же вы!.. — восхищенно сказала Мариора Досии, когда та вернулась.
— Ничего живем, — согласилась Досия, и видно было, что она смущена тем, что живет в лучших условиях, чем Мариора. — У нас раньше, говорят, тоже плохо жили, только я не помню, — добавила она, помолчав. — А теперь и у вас все переменится.
В комнату вошел хозяин, и все сели ужинать за придвинутый матерью молдавский низенький круглый стол.
