Торг закончился скоро. Люди не расходились, ждали результатов.
— Только бы расплатились, а там как-нибудь, — успокаивали Мариору, Дионицу и самих себя оставшиеся селяне. — Пропасть не дадим, поможем сообща…
Но после торгов и недолгого совещания с полицейскими и Челпаном перчептор встал, объявил:
— Ввиду того что выручка покрыла всего половину долга супругов Стратело, оставшийся долг указанные Стратело обязаны отработать у кредитора, боярина Тудореску. Супруги Стратело поступают в распоряжение господина Тудореску с утра завтрашнего дня.
Дионица оттолкнул Николая, который поддерживал его, подошел к перчептору, оглянулся.
— Домнуле, — голова у него моталась, как у пьяного. — Домнуле, это неправильно. Ведь долговая запись у боярина на Тому Беженаря была. На дочь не было… За что он нас в кабалу берет? Родителей убили. Звери!
Челпан наотмашь ударил Дионицу в лицо. Дионица упал.
Челпан сказал:
— Поскольку документы крестьяне уничтожили сами и только по доброте своей господин Тудореску не наказывает их за это, мы имеем полное основание полагаться на слова Тудореску, то есть верить, что у него была долговая запись и на Мариору Беженарь. А теперь, согласно указанию, запрещающему сборища без определенной цели, прошу разойтись.
Что такое и зачем были школа, знания?.. Когда-то — мечта о комсомоле… товарищи… Еще раньше — детство, далекое, как облачко, как сон… Зачем?
Боярин сказал: отрабатывай долг. Челпан сказал: поднадзорные… Кроме имения и села — никуда… Должник… Будешь конюхом вместо Томы Беженаря.
Похоронили родителей. На глазах чужие люди растащили все, что напоминало прошлое. Но надо было жить. Не хватало еще, чтобы высекли перед примарией за неуплату долга, за отказ от работы.
Правда, снова появились листовки, в которых говорилось, что Красная Армия близко, что немного осталось терпеть, но пока все шло по-старому.
Лицо у Дионицы стало серое, улыбка робкая, под глазами прочно залегли синеватые круги. Часто он твердил:
— Кончена жизнь, Мариора. Кончена…
Мариора даже вздрагивала.
— Что ты говоришь, Дионица? Ну, хочешь, уйдем отсюда, убежим?
— Убежишь! У боярина на всякую собачку подачка есть. Поймают.
— Ну и поймают. И убьют. Все же лучше…
Дионица только вздыхал.
Тудореску поселил их во флигеле, в комнате рядом с чуланом. В первый же день позвал к себе. Принял в кабинете, — просматривал газеты.
— Подойди ближе, — кивнул он Дионице. На холодном белом лице его было любопытство. — Учился, значит? Учителем хотел быть? В седьмом классе даже учился? А за лошадьми ходить можешь? Смотри же! Беженарь старый был, а справлялся… Чтоб и у тебя все блестело. Ну, отправляйся. Да в дом не вздумай ходить, знай свое место.
Мариору опять поставили горничной.
Последние месяцы Тудореску все время был в имении. В город перестал ездить после жестокой ссоры с Михаем.
Было это в один из холодных, вьюжных зимних вечеров. Бояре сидели в столовой. На столе перед ними стояли кувшины старого вина, которое Тудореску берег для гостей, закуска. Михай дорогой промерз. Он пододвинул стул к печке, оперся о нее спиной и, жмурясь от удовольствия, тянул вино из высокого бокала.
Прислуживая боярам, Мариора почти не отходила от них и с особенным интересом вслушивалась в разговор. То ли бояре на этот раз не допускали, что горничная поймет их, то ли захмелели, но они не обращали на нее внимания.
Тудореску сидел, навалясь грудью на стол, пристально смотрел на Михая. Одна щека его чуть заметно подергивалась. Вдруг он спросил:
— Ну как, ты совсем акклиматизировался в Бессарабии?
Михай отнял ото рта недопитый стакан, поднес к большой керосиновой лампе, посмотрел вино на свет — оно засветилось, как рубин.
— Акклиматизировался? — спросил он, и по носу его пробежали морщинки. — Вчера один мой товарищ сказал: «В Бессарабии можно будет жить только после того, как Черное море разольется, затопит ее и смоет все население».
Тудореску хмыкнул и, выпрямившись, нервными движениями пальцев стал скатывать шарики из кусочка сдобной булки.
— И партизаны! Они же хозяйничают! — продолжал Михай, передернув узкими плечами. — Я без конвоя по улице проехать не могу.
Тудореску хлопнул ладонями по столу, встал и ушел в другую комнату. Вернувшись, он принес с собой свежую газету.
— Помнишь, ты говорил мне о Шейкару… журналисте Шейкару?
— …Помню, — не сразу отозвался Михай и налил себе вина.
— Так, так… помнишь. Послушай, что он в последней своей статье пишет. — Тудореску поднес газету к лампе и стал читать: — «В самом начале румынский народ хотел победы. Затем он примирился с мыслью о компромиссном мире. Никогда еще мир не был столь желанным, как теперь, на четвертом году войны. Однако ни у кого не хватает смелости признаться в этом. Возможно, что это объясняется страхом перед вопросом, зачем мы начали эту войну».
Тудореску резко опустил газету, пожал плечами.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Вот тебе мечты о Транснистрии[42], даже Урале… Думаю: покраснеешь ты или нет, когда вспомнишь, сколько выманил у меня на это средств под видом всяких займов, пожертвований и прочего?
