«Милейший» кивнул и с молчаливого разрешения руководителя опергруппы повел меня в дом. Это было не совсем по уставу, но я еще в прошлый раз заметил, что народ тут довольно пассивный, и товарищи только рады спихнуть меня слишком энергичному участковому. А самого Ивана Федоровича, в свою очередь, держал в тонусе местный маньяк. Пару раз мне даже хотелось пригласить участкового к себе в Москву, а унылого Васильченко отправить в Реутово ловить насильника студенток. Я отказался от этой идеи только потому, что лично мне насильник еще ничего не сделал.
Профессор жил аскетично. На даче было всего три комнаты: кухня, спальня и нечто среднее между гостиной и кабинетом, так что осмотр места преступления не должен был занять у нас много времени.
Первым делом мы осмотрели крыльцо, не обнаружив ничего интересного, потом участковый ткнул меня носом в дверь и обратил внимание на отсутствие следов взлома, затем показал место, где убийца разулся — криминалист смог обнаружить на гладких деревянных досках удивительно хорошо сохранившиеся потовые следы. Я мысленно добавил в копилку сведений об убийце то, что у него сильно потеют ноги: болезнь, неудобная обувь или просто особенность организма. Само по себе это не имело особого значения, но вместе с другими деталями могло составлять очень характерную картину.
Затем мы быстро заглянули в профессорскую спальню — там не было ничего интересного, профессор там даже не переночевал — и приступили к осмотру гостиной, где, собственно, и обнаружился труп.
Это была большая и уютная комната в традиционном советском интерьере: стеллаж-стенка с книгами во всю стену, широкий письменный стол, стулья, софа на низких ножках, два ковра на стене и один на полу. Мне вообще очень нравилась московская привычка оформлять все коврами — собирать с них образцы крови и прочих жидкостей было куда удобнее, чем с деревянных полов.
Длинный застывший труп профессора Воробьева лежал на софе лицом вниз. Он был в домашнем халате неприятного бурого цвета. Я недовольно поморщился, вспоминая первоначальный цвет халата — зеленый, кажется — а Иван Федорович судорожно втянул воздух сквозь зубы. Все же он недостаточно натренировал нервы на изнасилованных студентках. Впрочем, знакомые трупы, они всегда неприятные — тяжело отстраниться.
Хуже только знакомые преступники.
Я отошел от трупа и тоже потянул носом: пахло кислятиной, вроде свернувшегося молока, засохшей кровью и старыми, пыльными книгами. Воробьева, по словам участкового, убили вчера вечером, так что с учетом прохладного московского августа для запаха разложения было рановато.
— Он впустил кого-то знакомого, — махнул рукой Иван Федорович, — посадил сюда, на софу, потом сходил на кухню и принес чаю.
Мы осмотрели остатки пиршества на столе. Я заглянул в чашки и обнаружил в них старый остывший чай. Молоко в литровой стеклянной банке скисло и превратилось в простоквашу, а печенье на тарелке подсохло.
— Образцы взяли? — спросил я, и участковый кивнул.
— Но чаю они не выпили. Я думаю, этот ублю… убийца задал Воробьеву какой-то вопрос по анатомии. Смотрите, они сидели вот тут. Затем профессор поставил чашку, встал и пошел к стеллажу. Я думаю, он хотел показать какую-то книгу. Но стоило ему отвернуться, как его раз! — и по голове.
Иван Федорович живописно изобразил эту сцену, и я одобрительно улыбнулся в усы.
— Это было вот тут, — показал участковый. — В районе анатомического атласа Грея.
А дальше, показывал он, профессор упал на ковер — мы осмотрели брызги крови на ковре и на стеллаже — убийца подхватил его под мышки и затащил на софу лицом вниз.
— Вот сюда он скинул подушку с софы, — сказал участковый, и я тихо хмыкнул. — Потом он взял нож, задрал на профессоре халат и… — он громко сглотнул. — Вырезал у него правую почку. И вы еще говорите, что это не маньяк!..
В нервном голосе Ивана Федоровича читался упрек. Я проглотил уже привычное замечание насчет того, что «нет, это не маньяк», сочувственно похлопал его по плечу, вернулся к трупу и задрал халат. Рану нанесли острым лезвием — видимо, хирургическим скальпелем — и, судя по ровным краям, руки у преступника не дрожали. Хотя с чего бы им дрожать после Ленина? А вот с местом нахождения почки он сперва промахнулся, и разрез из-за этого получился слишком большим.
Я вернул на место халат и ненадолго опустил голову, почтив память покойного короткой минутой молчания. Бедный Воробьев!.. Он был внесен в мои списки подозреваемых совершенно незаслуженно.
И, как знать, не навел ли я сам на него беду.
Вздохнув, я обернулся к участковому:
— Что еще?..
— Потом мань… убийца поправил на трупе халат и ушел, а почку мы нашли в холодильнике на тарелочке.
Мы с Иваном Федоровичем переглянулись.
— Целую или надкусанную? — уточнил я, пытаясь определить, не стоит ли добавить в компанию к таксидермисту-сектанту парочку каннибалов.
— Целую, — с неожиданной твердостью сказал участковый. — И знаете, что мне кажется странным, товарищ Ганс?
— Ну?
Участковый огляделся и понизил голос:
— Почку он убрал в холодильник, а молоко почему-то оставил на столе.
