Доктор только сейчас замечает, что он стоит перед ней в нательной рубашке, без штанов, с эрегированным членом, торчащим из-под полы рубашки, но зато на своих здоровых человеческих ногах!! И эти нормальные ноги на мраморном полу, ноги с его пальцами, знакомыми с детства, которыми он может шевелить, поражают и радуют его так, что он совершенно не конфузится из-за наготы и эрекции. Ноги! Его ноги!! Они с ним! Он понимает, что поездка в Долгое, обморожение, ампутация – это всё лишь сон, морок метели, заблуждение, в плену которого он был долгое время, которое теперь сжалось, скомкалось никчёмной бумажкой, брошенной в урну прошлого навсегда! Ощущение своих здоровых ног, их силы и совершенства наполняет его сердце невероятной радостью. Ноги здесь, ноги сейчас! Он двигает ногами, шевелит пальцами и хохочет, хохочет от радости надо всем, надо всеми, в том числе над собой, над своей наготой и эрекцией.
– Да, да, мадам, я немного голый, голый, excusez-moi!
– Вы голенький! – смеётся Матрёша, конечно, Матрёша, но такая очаровательная, такая изысканная, просто он никогда не видел её с этой стороны, она другая, она прелестна, иронична и умна, она огромна и величественна, как королева великого королевства, как императрица, хотя и осталась всё той же Матрёшкой.
– Доктор, отчего бы нам не выпить и не закусить по-русски?
– Avec plaisir, madame!
Гарин садится за стол, здесь всё роскошно, всё сверкает и манит яствами.
“Надо напиться на радостях сегодня!” – думает он и требует водки.
– Водки, конечно, водки! – смеётся она. – Какой же русский стол без водки?
Епишка во фраке наливает ему рюмку, но Гарин требовательно указует на бокал, и водка из громадного графина льётся в бокал. Гарин поднимает его и, восторженно шевеля пальцами ног под столом, вспоминая французские слова, тянется к Императрице:
– Votre Majesté, je bois… mmm… à votre charme![51] – Merci beaucoup!
Он выпивает бокал одним духом, ощущая всю прелесть холодной водки, и тут же требует снова наполнить бокал, и начинает куртуазный разговор с Императрицей, мешая русский, французский и немецкий, и они смеются, и она сверкает своими
Кто-то осторожно, но настойчиво стучал в дверь.
– Да! – хрипло выкрикнул Гарин, открыв глаза.
Дверь приотворилась, и со свечкой в руке вошёл всё тот же Порфишка.
– Господин доктор, барыне плохо, они просили вас прийти.
Порфишка был нормального размера.
Гарин приподнялся и сел в кровати. Сердце его тяжко билось.
– Чёрт… – пробормотал он и тяжело выдохнул.
Порфишка стоял с сонной оплывшей рожей, освещённой пламенем свечи.
– Что случилось? – спросил его Гарин, придя в себя.
– Плохо им.
– Что плохо? Что болит?
– Не могу знать.
Гарин с недовольством смотрел на унылую рожу Порфишки.
“Дубина…”
Он спустил с кровати свои ноги. И убедился, что они по-прежнему титановые. Пламя свечи играло на их гранях и округлостях.
– Жди за дверью.
Порфишка вышел. Гарин оделся в темноте, чертыхаясь. Нащупал пенсне на тумбочке, протёр на ощупь пододеяльником, надел на нос и вышел из комнаты. Порфишка молча двинулся по коридору. Гарин последовал за ним, вспомнил, как он во сне шёл за ежом-Порфишкой, и усмехнулся.
“Ежи ножи не точат…”
Когда они дошли до высокой двери Матрёшкиной спальни, Порфишка открыл эту дверь и поклонился доктору, приглашая войти. Гарин вошёл.
Матрёшка в ночной рубашке полулежала на своей огромной кровати, откинувшись на подушку. По углам кровати горели четыре толстенных свечи.
– Что случилось, сударыня? – неприветливо спросил Гарин.
Она молчала. Волосы её были распущены и лежали на обнажённых плечах. Гарин молча ждал. Она молчала, глядя на него своими маленькими глазками. Ему показалось, что они уже блестят.
– Вам плохо, сударыня?
