Она откинула одеяло, встала и вдруг легко, одним движением скинула с себя сорочку. Та скользнула по её телу и упала к ногам. Она переступила через неё, подошла вплотную к доктору и опустилась перед ним на колени. Её огромная грудь закачалась возле его лица. Её длани бережно взяли Гарина за плечи.
– Простите меня, соврала я, – проговорила она.
Гарин молчал, оторопев.
– Не больна я, а здорова. Вы меня здоровой сделали, доктор. Простите, дуру, что разревелась тогда да вас смутила.
Гарин молча смотрел на её соски. В ореоле больших светло-коричневых кругов, они не были огромными, как всё у неё, и выглядели маленькими, почти обычными женскими сосками, что делало эту могучую грудь нежной и беззащитной.
– Должница я ваша, доктор.
Её ладони обняли Гарина за спину, лицо наклонилось,
приблизилось
надвинулось
расширилось
и маленькие пухлые губы
вырастающие в огромные
осторожно коснулись его губ.
Лавина волос её накрыла Гарина, заслоняя свет свечей и обдавая запахом лаванды. Лаванда. Густая.
Шатёр волос лавандовых накрыл Гарина.
Водопад волос.
И стемнело.
Глубоко.
И совершенно неожиданно для себя Гарин прижался своими губами к её губам. Губы его провалились
в её губы. Её губы объяли. Влажно. Огромно.
Доктор почувствовал
бесконечность её языка.
Бесконежность.
Огромовлажность.
Глубокотёплость.
Они целовались тяжко, стонно, пока пенсне не слетело с носа доктора и привычным маятником не закачалось внизу. И маятник этот был микроскопический, как английская булавка. Как скрепка для бумаг. Как стрёкот одинокого стального кузнечика в далёкой траве забвения.
Гарин растворялся в её губах.
Её губы глотали его голову.
Её губы проглотили его.
Он стал падать и хотел кричать в её язык,
но лицо её бесконечное отодвинулось, и Гарин увидел, как сильно заалели её горячие, бесконечные щёки.
– Иди ко мне, бери меня, – вязко и сочно прошептали тяжёлые губы.
И огромные пальцы страшно медленно, как во сне, зашевелились. И стали раздевать Гарина. Это было непросто, и он, дрожа, стал помогать им. Два пальца осторожно сняли с него цепочку с микроскопическим пенсне. Едва он справился с игрушечным ремнём и песчинкой – пуговицей штанов, как ладони её сильно, просто и быстро, как лавина, сдвинули вниз штаны и исподнее. И обняли его, голого ребёнка, поднимая и прижимая к беспредельной, нежной и прохладной груди. Титановые ступни доктора оторвались от пола.
“Ну нет… так не… как же…”
Она встала с ним на руках, подошла к кровати и, не разжимая своих рук, осторожно улеглась на кровать на левый бок, не переставая бережно обнимать Гарина. Губы её снова нашли и накрыли губы Гарина.
Стон вышел из её груди. Гарин увидел этот стон. Это был красный слон. Он качнул и подтолкнул Гарина. И он захотел её, захотел как обычную женщину с нежными руками, маленькими пухлыми губами и беспомощной большой грудью. Почувствовав это, она покорно повернулась на спину, ноги её разошлись.
Гарин
двинулся
вниз
по ней.
Тело было необъятно. Кожа её скользила шёлково.
Гарин оперся ладонями о могучие круглые бёдра.
И коснулся её.
– Да, миленький мой… – выдохнула она.
Застонав, бросила тяжёлые руки свои на постель, закрыла глаза и задрожала чёрными ресницами.
Он
вошел
в неё.
И сразу стала она обычной женщиной. Не прошло и двух минут, как сперма доктора хлынула в её лоно и белые киты бёдер её затрепетали и благодарно коснулись его своей прохладой. Но он, не в силах остановиться, снова продолжил своё древнее дело и ещё дважды, содрогаясь, отдавал ей своё семя. И каждый раз качались бёдра, трепетали ресницы и нёс его её стон, протяжный, как сон.
В изнеможении он рухнул на неё. И попал носом в величественную воронку её пупка. Живот её, как море, качал тяжело дышащего Гарина. Пупок пах тайным, домашним и нутряным. Это был какой-то детский, забытый и очень приятный запах. Гарин закрыл глаза.
“Каша… манная… дочь… ночь… обманная…”
Он стал проваливаться в сон, сопротивлялся.
Но море живота качало, а носу в пупке было невероятно уютно, словно он обрёл давно лелеемый, бархатный, мягкий, тёплый бабушкин футляр.
Нос доктора упокоился в футляре пупка.
“Добро… и родство… но не колдовство…”
Гарин заснул и провалился в сон.
Он снова в её столовой. Но это не роскошная ампирная столовая прошлого сна, а всё та же деревянная, резная, аляповатая. Они сидят за столом, Матрёшка в своём красном сарафане, а между ними во весь стол – огромная деревянная лохань, одна из тех, что он видел у неё в бане. Лохань до краев полна горячими, только что сваренными щами, их кислый запах висит над столом, пар идёт от щей.
– Откушайте, доктор, щец моих све-е-еженьких, с пылу с жа-а-ару! – произносит Матрёша нараспев, и Гарин понимает, что она пьяна.
И не просто пьяна, а пьяна в хлам. Лицо её вспотело и пошло красными пятнами, мокрые губки полуоткрыты. Она покачивается на своём стуле. И вдруг запевает неприятным, сильным, визгливым голосом:
