Но понять логику чернышевского производства было невозможно. Ещё одна ужасная, омерзительная сцена подтвердила это. Во время послеобеденного перекура казнили Анания, китайского парня и Антона. Никто так и не понял за что. Трясину подморозило, припорошенный снегом ледок покрыл её. Первым в неё бросили Анания вместе с его коляской. Он, страшно исхудавший, вцепившийся в подлокотники коляски, истошно вопил, повторяя на алтайском, русском и казахском: “Я мальчик, я мальчик!” Коляска проломила ледок, удар страшной кувалды оборвал крик, и бурая жижа сомкнулась над головой юноши. Китаец до последнего отбивался от душегубов, брыкаясь и изгибаясь, но их лохматые лапы были сильнее; его швырнули вниз головой и двумя ударами заколотили в трясину, лишь голая нога его некоторое время дергалась над поверхностью. Антон принял казнь стоически, скрестив руки на груди и отдавшись палачам. От удара колоды он отвесно вошёл в трясину, словно клин несгибаемого человеческого духа.
Измождённая толпа заключённых следила за казнью молча, сил протестовать не осталось ни у кого. Когда Антон, этот странный человек, раздражавший Гарина своей холодной невозмутимостью, исчез в зловещей трясине, из глаз Гарина потекли слёзы. Ему стало стыдно своего высокомерия, своей душевной брезгливости. В слезах он ушёл с помоста к себе и, усевшись на деревянный обрубок, разрыдался. Казнь Анания и Антона заставили Гарина вдруг почувствовать и ощутить близость смерти.
“Она рядом… до неё один шаг, Господи… ну и что? Я готов, я готов, Господи… я прожил счастливую жизнь… даже слишком счастливую…”
Засыпая ночью с булыжником, Гарин видел теперь напротив себя тёмное пустое место. Недавно здесь, на старой соломе, лежал человек, задававший неудобные вопросы, на которые доктору так не хотелось отвечать. И этот удивительный человек исчез. Навсегда. И как спокойно принял он смерть! Это был большой человек.
“И я не разглядел его, не заметил…”
Тоска сжала сердце Гарину. Прижимая к животу горячий камень, он беззвучно заплакал.
“Он говорил со мной, говорил, хотел тепла и понимания, а я, свинья и сволочь, отнекивался, морщился, кривился, пропускал мимо ушей… я хуже скота… хуже этой трясины…”
Прошло ещё несколько дней. Больных было мало. И Альбина не требовала, чтобы доктор чистил столы. Гарин сидел в кабинете, курил найденные в кучах турецкие сигареты, листал беловоронью книгу, перекатывая в руках Матрёшкину жемчужину, периодически притаскивая с кухни себе для согрева раскалённый булыжник. Черныши на него не обращали внимания. Мороза никто из них не замечал, одежда у них не поменялась на зимнюю.
“Естественно, их и создавали для этого…”
Прошла ещё пара дней. Больные исчезли, никто за помощью больше не обращался. После гибели Антона Гарин словно душевно окостенел. Его больше ничего не пугало. И он перестал надеяться.
Однажды в наступающих сумерках Альбина вошла в кабинет доктора с горящей керосиновой лампой, поставила её на стол, приблизилась к сидевшему с книгой Гарину и, взяв себя за бёдра, произнесла:
– Ты ебать меня.
Доктор опешил и уставился на неё. Она, маленькая, длиннорукая и кривоногая, стояла перед ним в своей обычной позе. Сапфировые глаза смотрели пристально, не моргая. Оранжевый густо-маслянистый свет лампы отражался в них.
– Ты ебать меня, – повторила она, ткнула пальцем доктора в грудь, а потом себя.
– Зачем? – пробормотал Гарин, поднимая брови.
– Чтобы ребёнок, – произнесли маленькие губы, покрытые белым волосом.
Придя в себя, Гарин встал.
– Я не ебать тебя, – произнёс он, переходя на её грамматику.
– Почему?
– Я ебать свою жену.
Он произнёс это так, что Альбина замерла. Белая шерсть на её носу задвигалась, она заморгала часто и вдруг заплакала. Гарин никогда не видел плачущих чернышей. Тем более – альбиносов. Как и смех, это было похоже на непрерывное, сдерживаемое чихание. И слёзы обильно потекли из её необычных глаз.
– Тебя ебать твой мужчина, – успокаивающе сказал он.
– У меня нет мужчина! – выкрикнула она сдавленным голосом. – Никогда нет мужчина! Никогда!
– Почему? – спросил Гарин, понимая, что задаёт глупый вопрос.
– Потому что я белый. У белый нет мужчина. Никогда! У белый нет ребёнок. Никогда!
И новая волна рыдания сошла на неё. Скошенные, налитые силой плечи её затряслись, руки вцепились в бёдра, она слегка присела на своих смешных ножках. Слёзы лились потоком, блестели, исчезая в шерсти лица.
Гарин положил ей руку на плечо.
– У вас есть белые мужчины, альбиносы?
– Да.
– Найди себе такого мужчину. И будет от него ребёнок.
– Нельзя! Ребёнок белый, не чёрный.
– Необязательно. Он может родиться и чёрным.
– Мне нельзя ребёнок! Наш мужчина не ебать меня. Никогда!
Она выхватила из кожаных ножен небольшой каменный нож и приставила Гарину к горлу:
– Ты ебать меня! Ты ебать меня!
Гарин искренне развёл руки в стороны:
– Я… не смогу.
– Ты ебать меня! – сильнее нажала она каменным ножом на горло.
– Убивай, – пробормотал Гарин и зло выкрикнул: – Убивай!
