Опустив глаза, Гарин отстранился от щели, повернулся, шагнул в темноту. Там стояли, жуя сено и пофыркивая, мирные лошади. Гарин машинально сунул руку в правый карман за сигаретами, но там оказалась только зажигалка. Он вынул её, хотел зажечь, но передумал. И убрал в карман.
В конюшне стало совсем темно. На фоне светлых щелей стены лишь виднелся неподвижный силуэт Альбины. Она стояла и смотрела. Гарин подошёл.
– Это и есть мохавта? – спросил он.
– Мохавта, – тихо произнесла Альбина, не двигаясь.
Гарин разочарованно вздохнул и тюкнул кулаком по холодному дереву стены.
“Идиот. Принял за крест. Мерещатся тебе кресты на болоте…”
– Мохавта ожраф, – произнесла Альбина и повторила громче. – Мохавта ожраф!
“Что ж это у них вроде лингама? Стоит мой член, как каменный топор…”
Гарин усмехнулся.
– Мохавта ожраф! Мохавта ожраф! – стала повторять Альбина возбуждённо.
“Отвезите меня, кроманьонцы, в царство каменного топора… ла-ла-ла…”
– Мохавта ожраф! Мохавта ожраф!
Доктор нехотя глянул в щель. И замер. Внизу, вокруг тёмной громадины шло движение. Там густо шевелилась толпа чернышей. В толпе вспыхнули десятки огоньков, приблизились к топору и подожгли его. И пламя затеплилось, затеплилось, потянулось вверх по рукояти, быстро набирая силу и разгораясь. Это было странно: если широченную рукоять сделали из сплочённых стволов деревьев, они не могли так быстро вспыхнуть и загореться.
“Смазали смолой?”
Но просмолённое дерево должно было гореть по-другому, как факел. Здесь же теплилось тихое, спокойное пламя; набирая силу, оно неумолимо тянулось вверх.
– Ожраф! Ожраф! Ожраф! – повторяла в темноте Альбина.
Пламя упорно ползло вверх по гигантской рукояти, начиная освещать всё вокруг. А вокруг шевелилась огромная толпа. Сначала молча, а потом начала скандировать что-то. И Альбина стала шепотом скандировать вместе с толпой:
– Шгой час мар… шгой час мар… шгой час мар…
Пламя, набрав силу, вытянулось вверх по рукояти топора красивыми, жёлто-оранжево-голубыми языками, послышался треск горящего дерева. Огонь освещал не только толпу, но и сам топор. Его вид заставил Гарина приглядеться внимательней. Сквозь свою щель он вглядывался в громадину и вдруг различил, что она сделана не из деревянной рукояти и каменного топорища, а из однородного материала, мелкого, словно сложенная из кирпичиков. Из своей щели он всматривался, всматривался. Гигантский, упирающийся в ночное небо топор словно был собран из
– Послушай, а эта… мохавта, она из чего? – спросил Гарин Альбину.
Но она, не слыша, повторяла своё “шгой час мар”, как заклинание.
– Альбина! – назвал он её впервые по-человечески и тронул за плечо.
Она вздрогнула, повернулась к нему. Огонь от горящего топора сквозь щели лёг на её лицо. Она смотрела на Гарина, словно видела впервые. В глазах её стояли слёзы.
– Из чего делать мохавта? – спросил Гарин.
– Мохавта гореть. Все ебать, – пробормотала она.
– Это я знаю. Кто делал мохавта?
– Все наша.
– Из чего делать мохавта?
– Мохавта делать оморот.
– Из… оморота?
– Оморот.
– Из оморот?
– Оморот.
– Из нашего оморот?!
– Оморот.
Она снова прильнула к щели. Гарин стоял, потрясённый. И глянул в щель. Огонь уже поднялся до ремней, притягивающих каменное топорище к рукояти. Но это были не кожаные ремни! Вся гигантская конструкция была сложена из атомов – тысяч дощечек, которых вырезали-шлифовали эти полгода пленённые люди! И грозное топорище, и ремни, и рукоять – всё собрали, сложили из продуктов труда пленников, только ради этого похищенных, привезённых сюда ночью, посаженных за столы и под страхом смерти ежедневно совершавших бессмысленную, безумную работу. И вот теперь Гарин мог видеть результат труда заключённых чернышевского лагеря: громадный неандертальский топор, сложенный из деревянных копий смартфонов! Торжественно и грозно он горел во славу болотной цивилизации.
“Господи, это сон…”
Пламя лизнуло снизу огромное топорище, и оно занялось. Толпа прекратила скандировать, стихла, послышалась возня тысяч тел и последующие за ней бормотания, вскрики, уханье, рычание. Началось массовое совокупление. Топор горел и трещал. Пламя охватило его целиком, зашумело, оранжевые языки взметнулись к звёздам. Гарину показалось, что пол под ним трясётся. Но это Альбина тряслась мелкой дрожью, прильнув к щели.
Гарин успокаивающе положил руку ей на спину. Вдруг она затряслась сильнее, вскрикнула, сжалась, обхватив себя своими длинными и сильными руками, присела и глухо, нутряно заухала, застонала, зарычала, рухнула на пол, забилась на нём.
Гарин стоял не шелохнувшись.
Прошло время. Топор горел. Вместе с треском и шумом пламени раздались тысячи стонов и вскриков, переходящих в рычание. И вскоре возня смолкла. Рычание прекратилось.
Гарин присел над неподвижно лежащей Альбиной, положил руку ей на голову. Она словно заснула. Он встал, пошёл вглубь конюшни. Нога задела что-то на полу.
